Статьи инвентаризация по сети* info
  • Татьяна Любецкая

    Наполовину о любви (часть 6)

    6

    Однажды средь бесконечного лежания на кровати — он так и не удосужился хотя бы раздеться, лежал в костюме, точно ему вот-вот выходить— Дед вдруг снова сделался молодым, рядом с ним, как всегда, была юная Маша, оба веселые, крепкие, в толстых вязаных свитерах и таких же шапочках с помпонами. Зимний лес величав, сумрачен и чист. Они тихо скользят на лыжах меж упругих заснеженных елей, он, как всегда, впереди, она — след в след — сзади. Мягко падает слабый снежок, кругом — ни души, и впереди бесконечная, как эта лыжня, жизнь. Вдруг — поворот. В глаза весело бьет полоска солнечного света — точно в раскрытую дверь! И снова вьющаяся пушистая узкоколейка лыжни. Но вот она обрывается — впереди крутолобая горка, и, точно упрямый ослик, Маша упирается: «Я не могу!» «Съезжай!» — кричит он уже снизу, но она не хочет. «Лучше я потихоньку вон там сойду!» — «Не бойся! Ты съедешь!» Тогда с обреченным вздохом она подбирается к самому краю горки и летит вниз. Глаза ее от испуга наполняются слезами, а лес — ее отчаянным криком: «Ма-моч-ка!» Она, конечно, слишком сильно наклоняется вперед, недостаточно сгибает ноги в коленях и — бах! — уже в самом низу летит в сугроб, розовая и счастливая оттого, что ненавистная горка позади. В напрасных попытках подняться ноги ее беспомощно разъезжаются (где, где это Дед недавно уже встречался с этакой смешной беспомощностью?). Свитер, брюки, шапочка и розовое Машино личико — все в снегу (где же? где-то это уже было?.. Только там был не снег, а грязь...). Он протягивает ей руку, а она, хохоча, тянет его к себе, и вот уже оба купаются в снеговой купели, и он ее целует, целует... «Сними же с меня лыжи», — шепчет она. «Забудь о них, Машенька, забудь...»

    А это еще кто? Блестят глаза, блестят губы, влажно поблескивают меж них маленькие перламутровые зубки — Нора!.. ,
    Блестит ручей, блестит лужица, блестит капелька на темно-зеленом глянце листка. Наслаждение от этого влажного блеска жизни кажется Деду непереносимым. С ума можно сойти от вида бегущей, сверкающей на солнце и ветру речки, от застывшей на ее высоком берегу лошади, от белого катера с трепещущим хвостиком пены, резво удаляющегося в сверкающей синеве...
    Деда слегка кольнула — теперь совсем уж чуть-чуть — невозвратность, зыбкость и зябкость этого мира... Что ж, надо поискать теперь какой-нибудь другой...
    «Если бы только Нора, мое последнее земное счастье, моя любовь и мечта, не бросила меня... Нет, с этим кончено... В конце концов, чужая, снимающая угол женщина — это всего лишь чужая, снимающая угол женщина. Поснимала и исчезла... Но почему-то с ее уходом без угла оказываешься ты сам...»
    Дед поднял голову и обнаружил, что уже не лежит, а сидит за столом и пишет что-то в тетрадку. Когда, как встал с постели — не помнил. Вяло просмотрел написанное, но текст не зацепил его, зато привлекла пустая часть страницы, то, что она в косую линейку— будто дождик моросит. «Дождь! Я так всегда любил дождь! — записал Дед, с наслаждением подставляя свою усталую «оцепленную» голову под теплые струи. — Я мог бы гулять под дождем сколько угодно. Вопрос был только в том, чтобы он не кончился... Или не кончился я, — пошутил Дед и почувствовал, что устал. Косой теплый дождик моросил перед его слабеющими глазами, сек по голове, обмывая небритое и давно не мытое лицо. Машинально он еще подумал о зонтике, но тотчас радостно сообразил, что зонтик ему уже не нужен, как не нужно больше вообще ничего - только сын... Надо бы к нему, но как же я?..»

    Дописать и даже додумать эту мысль Дед не смог — сознание его вдруг стало гаснуть, как свет в театре после третьего звонка... Потом по самому краю сознания вдруг быстро пробежал таракан и сорвался в бездну.......................
    Потом снова появились они: один, другой, третий, четвертый...... Впрыгнули на подоконник — лиц было не видать, но выражения их странным образом высвечивались на фоне темного окна. В самом деле, как странно... Прежде Дед знал сколько угодно других случаев — лиц без выражений, но чтобы наоборот...
    Тем не менее лиц как бы абсолютно не было, а их выражения свидетельствовали о живости и дружелюбии пришельцев. Спрыгнув с подоконника на пол., трое уселись у выключенного телевизора, так, будто там шла захватывающая передача для пришельцев.Четвертый же подошел вплотную к кровати, на которой лежал Дед, и сказал: «Ну, здравствуй». И Дед, тотчас узнавший Бубусика (хотя лица на нем по-прежнему не было), радостно ответил: «Привет». «Ну, так ты готов — со мной? — скупо спросил Бубусик и, чуть помедлив, прибавил: — Или все еще переживаешь из-за той, Симки?» «О, что ты! Конечно, я с тобой», — торопливо заверил его Дед, опасаясь, как бы наваждение не исчезло. «Тогда поспеши — надо успеть до рассвета, до того, как Солнце сожжет Околоземные Мосты».
    А интересно, как они будут лететь, подумал Дед, как воздушные лайнеры или как акробаты? А может быть — как птицы?.. У него еще мелькнула мысль о кое-каких пожитках в дорогу и о записке Норе, но сын, каким-то образом бродивший среди его мыслей, как среди пеньков в вырубленном лесу, сделал знак рукой, мол, забыл, что ли, куда отправляешься? Туда ничего земного не берут. «Что же до записки...» — сказал сын и осекся, и Дед увидел, что он сердится, может быть, ревнует. «Что ты, мальчик мой! Ближе тебя у меня никого нет!» Но сын ничего не ответил, только махнул рукой в сторону окна. Что ж, осталось, значит, лишь взобраться на подоконник.
    Но тут Деду вдруг стало страшно. Сознание его внезапно прояснилось, и он подумал: «О, нет! Скоро ведь рассветет!..». Он вдруг почувствовал себя беззащитным мальчиком, маленьким и хорошо одетым (плохо одетый мальчик не так беззащитен, и его лохмотья, скажем, свидетельствуют о высокой степени его приспособленности к превратностям судьбы). На нем клетчатые штанишки, белая рубашечка и синий шелковый бант... Он, собственно, никогда и не был взрослым. Что вообще значит взрослость по сравнению с вечностью?.. Хорошо бы, чтобы в такой ответственный момент с ним был кто-нибудь из старших... лучше всего, конечно, бабушка — она в нем души не чаяла и уж сделала бы все возможное, чтобы полет прошел сытно и удачно...
    Дед зашевелился в кровати. Скинул на пол одеяло, сел. Немного посидел, поникнув головой, затем встал и, с трудом волоча ногу, дотащился до окна. Он увидел, что ночь стала уже понемногу рассеиваться, однако город был совершенно сокрыт туманом — горькой настойкой из страхов и слез его обитателей. Этот туман выглядел, как одеяло. Млечно-пуховое, оно было наброшено на город затем, верно, чтобы тот, кто покидал его навсегда, не замерз бы и не расшибся и не сказал бы, кстати, после, что ему даже одеяла в дорогу не дали...
    Главная трудность заключалась теперь в том, чтобы взобраться на окно. «Бубусик», — мягко позвал Дед, но тут же напоролся на свою заповедь: «Мужчина должен пробиваться в жизни сам». Дед, собственно, не понял, он это сейчас сказал или сын. И подумал: «А в смерти?..»
    Но что-то в той заповеди такое было, потому что, едва она прозвучала, Дед тотчас «пробился» к подоконнику, распахнул окно и осторожно влез на неизвестно откуда взявшийся у окна стул (Бубусик подставил?..). Для этого смертельного номера ему потребовались все силы — жилы на лбу вздулись синими змейками. Дед весь взмок и подумал: «Банджа-джопинг». Кажется, так называется новая забава: вас поднимают на большую (на много этажей!) высоту, крепким длинным жгутом закрепляют ноги, и, точно чертик на веревочке, вы прыгаете вниз. «А я без жгута... — растерялся вдруг Дед, и ему снова стало жутко. — Я ведь без жгута!.. — прошептал он и коротко отчаянно взвыл: — А-а!» Но когда у края бездны он выпрямился, раннее утро встретило его свежестью и соучастием, чистый, легкий ветерок ласково крест-накрест, по-русски его перецеловал и как будто даже шепнул: «Не лети». И страх Деда отпустил. И он подумал, о, нет! Ведь она же сказала, не сможет…без меня…

    На столе лежала тоненькая тетрадь в косую линейку. Залетевший в открытое окно ветер наспех ее перелистал, подхватил и унес, роняя теплые косые струи на пол...

    Зиночка очнулась от глухого удара за окном и тотчас обозлилась: разбудили! Опять! И сразу вслед за тем кто-то повыше ее окна раздельно произнес: «Ну вот, уже чемоданы стали выбрасывать»
    «Поди... подбери», — выругалась Зиночка. Спустя какое-то время, а в поволоке сна оно еще более относительное, чем наяву — может, прошелестели секунды, может, века, — раздался чей-то взвизг, кто-то громко запричитал и, подскочив к раскрытому окну, Зиночка взорвалась: «Что разорались на весь околоток!!!» Дело в том, что ресторанная официантка Зиночка маялась хронической бессонницей, которую вечными ночными пьянками ей устроили соседи по этажу. Раннее утро — это было ее святое время: пьянки выдыхались и можно было постараться заснуть. Зиночка и не подозревала о дремавшем в ней дореволюционном словечке «околоток», оно вырвалось из ее генных глубин вследствие жесточайшего стресса: только, вот, расслабленная тазепамом, она незаметно спустилась в мягкий, спасительный дурман — там так чудесно пахло мужским одеколоном «Поло», и, значит, где-то поблизости снова был Сашенька (как они закутили тогда под Новый год, а потом он внезапно пропал, как пропадают все и всегда. О, Саша, ты был лучше всех!), — и тут вдруг начался этот бедлам во дворе!
    Зиночка свесила из окна свою всклокоченную химическую голову и там вдали, на земле увидела каких-то людей. «Чего не спится-то? — сонно подумала она. — Свинство заваривать кашу в такую рань, можно было бы и попозже». Но попозже, по-видимому, было нельзя.

    Заканчивался обычный земной день. И, как всегда, об эту пору на лавке у подъезда густо, сидели старушки. Только, против обыкновения, беседа их казалась неспокойной, говорили громко, все разом, и была на то причина: найденные на днях записки одинокого, несчастного старика. Из них, из этих записок, все, собственно говоря, и выяснилось! А именно, что эта тварь, жиличка его — прости Господи, не гнушавшаяся даже престарелыми инвалидами, а тем бы ума поболе, — извела-таки глупого старика. Не одна, понятное дело, а при преступном содействии сожителя своего, вора и бандита, с другой стороны имевшего жену рецидивистку, а также с подсылом к старику по ночам шайки валютчиков и наркоманов, да еще с сексуальными этими вывертами! А прикидывались-то — слышь? — пришельцами с НЛО! В общем, орудовала целая банда, и довели-таки несчастного Деда до того, что он согласился отписать им свою квартиру и покинуть ее — из окна прям! Как!!! А очень просто!! Так подстроили, будто сам он хочет выкинуться! Объяснили, что тут ему уже делать нечего— и готово! Из любого окошка сиганешь по их мафиозному приказу. А в тетрадочку перед тем запишешь, что сама, мол, все решила и просишь никого в том не винить, так-то, подружка. А жиличка, стерва, как старика соблазняла! А чё там соблазнять? Шкелет один! Голая перед ним танцевала, и весь их с любовником секс на глазах несчастного старика проходил — ну чистый вертеп! И главно дело тихо-тихо так все устроила и укатила с сожителем на курорт — деньги-то шалые! Мол, я не я, и хата не моя. Хата-то не ее, а вот куда милиция смотрит — это большой вопрос. Потому что если дать этой твари откупиться и завладеть квартирой, так скоро всех нас из окошек повыбрасывают и скажут, что так и було...
    Как раз в тот момент к подъезду подкатил «мерседес», из него в новехоньком лисьем жакете вышла Нора, и автомобиль тотчас сорвался с места, исчез. Нора направилась к подъезду. «На иномарке прикатила, стерва», — ласково сказала ей одна из старушек. «На дворе весна, а она в мехах», — подхватила другая: А третья, размахнувшись повязанной белым платочком головой, смачно плюнула, и серебристая шубка украсилась висюлькой плевка. «Вы с ума сошли», — Нора еще улыбалась. «Курва», — ответили ей.
    И Нора вошла в подъезд.





  • Ссылки


    ::