Статьи * info
  • Татьяна Любецкая

    Наполовину о любви (часть 5)

    5

    Оставался, правда, телевизор, и Дед собрался было его включить, но передумал. Там скорей всего будут голые девки, а сегодня Деду не хотелось впускать их в дом - в том была бы некая бестактность по отношению к Норе. Да и вообще они осточертели – их голе зады и хохочущие безрадостные головы.
    Раньше они не посмели бы даже сунуться на «голубой экран», вообще в ту голубую советскую жизнь. Хотя бы потому, что досужим эфиром почти полностью завладела одна поэтесса. Стихов её Дед не запомнил, а только кукольные манерно декламирующие губки. ..Губки были, правда, ничего себе, но уж очень часто и подолгу подавались. Бывало, уж и телевизор выключишь, а она все не сходит с экрана – так въелась...
    Дед по привычке привалился к столу, взял ручку, но отвлекся на голубые таблетки, рассыпанные около тетрадки – для чего они?.. Впрочем, для чего бы ни были, а глотать их теперь не к чему и не для кого, и он просто смахнул их на пол. Простота решения доставила ему удовлетворение.. Меж тем ручка сама поползла по тетрадке: «Съел борщ со сметаной и ее умопомрачительные котлетки – последний привет от моей дорогой девочки. Что-то снова сильно кружится голова... Кружится голова...кружится...кружится...голова...» Ручка запнулась, писать было больше не о чем. И тогда Дед решил прогуляться в прошлое, потому что та, прошедшая его жизнь выгодно отличалась от нынешней хотя бы тем, что точно была. В существовании же этой он уже не был так уверен... Однако вот так, по заказу прошлое не вспоминалось, и Дед прямо за столом задремал. Дремал, дремал, дремал, дремал, через какое-то время нашел в себе силы пошевелить затекшим скрюченным телом, встал, дотащился до кровати и с размаху рухнул поверх одеяла прямо в шлепанцах. Так прошел остаток дня и часть ночи. Проснулся в кромешной густой тьме, хотел было всплакнуть, да снова уснул...Под вечер следующего дня как будто все еще спал, потом не спал, но в тоже время нельзя сказать, чтобы бодрствовал – словом, находился в каком-то тяжком оцепенении. «Что это вообще такое – оцепенение? – вяло, точно во хмелю, думал Дед. – то, что ты оцеплен чем-то, что мешает встать, пройтись, вообще двинуться?..И лишь мыслишки еще шевелятся в странном, но прочном плену...»
    Средь вялых и несложных дум – встать ,не встать...что-то затекла нога...никому теперь не нужен – он вдруг ясно произнес вслух: «Когда же придет эта смерть?» Ответа на вопрос ниоткуда не получил, но вслед за ним в его «оцепленной» голове вспыхнул жар настоящей бредовой идеи. Вопрос был лишь в том, достаточно ли она бредова, чтобы стать гениальной?... Вспыхнула и исчезла, и Дед не успел хорошенько ее рассмотреть. Но раз явилась – значит вернется, вынырнет вновь на поверхность сознания (дознания? опознания?) И Дед решил выждать. И вскоре она в самом деле явилась и, как кошка, неподвижно уселась перед ним: Сын! У меня есть сын. И ничего важней этого быть не может! Значит, надо просто отправиться к нему! Вот что это была за идея: лететь к сыну, а не корчиться в муках обиды и гордыни, бессмысленно ожидая, когда же сын с благодарностью вспомнит об отце. Ждать благодарности от тобой рожденного — это то же самое, что от убитого тобой... Сравнение так понравилось Деду парадоксальностью и в то же время абсолютной точностью, что он даже захотел его записать, да вспомнил, что незачем... Великий же смысл идеи заключался в том, чтобы, вручив остатки своей жизни сыну, обрести бессмертие. То есть дальше идти по этой сумасшедшей, но почему-то необходимой жизни снова вместе с ним, после — в нем, в его детях, внуках, и так. без конца. Это же, в общем, несложно — так устраиваются многие. Суть в том, чтобы не окочуриться, то есть не лишиться жизни без него (в этом случае душа увядает и уж не может возродиться), а непременно передать ее как эстафетную палочку своему детищу, сиречь новому себе.
    Дед почувствовал какую-то опору. Все-таки бредовые идеи замечательны своей простотой и легкостью их воплощения в жизнь. Или в смерть — неважно. В то время как такая тяжеловесная безвкусица, как «подлинная реальность», абсолютно не пригодна — для жизни-то уж во всяком случае... «Опять хочется есть. Пойду-ка приготовлю себе что-нибудь, раз ни Маша, ни Нора не спешат поухаживать за мной... Вечно у них свои дела...»
    Яичница доставила ему смесь наслаждения и муки —вдруг жутко разболелась десна. «Ну да, мне ведь нужен новый мост, — вспомнил Дед, — да кто ж его будет строить? И опять же, на какие шиши?.. Старость — не радость — это еще слишком мягко сказано. Мягко для того, наверное, чтобы не запугать молодых. А их и не запугаешь — уверены, что будут жить вечно и никогда не состарятся, да и вообще, что ничего плохого с ними не случится... Тот же Бубусик, мальчик мой, с детства не воспринимал угроз. И если его, допустим, в педагогических целях пугали каким-нибудь Карабасом, он, крошечный человечек, принимался нарочито громко `хохотать — мол, не запугаете, сказки! Но при этом, правда, старался вцепиться в мамину юбку.
    Какой он был смешной маленький, вечно таскал с собой колчан со стрелами-вопросами и забрасывал ими всякого, кто попадался на пути: «А где? А что? А почему?» И пока мы подыскивали ответы, мальчик вырос. И я вдруг увидел рядом с собой мужчину. Соперника. Это было ошеломляющим, убийственным открытием... Только теперь я могу себе в этом признаться, но... не хочу...»
    Дед бросил ручку.
    Сколько ему тогда было лет? Сорок семь? Сорок восемь?.. То свое открытие, едва сделав, он постарался упрятать подальше, на задворки души, но оно все равно исподволь разъедало его душу, его самого, и надо было уже не просто жить, трудиться и любить, а всякий раз кому-то доказывать, что ты, как и прежде, силен, неутомим и даже еще неутомимее. Разумеется, все это охладило их отношения с сыном.
    Но как же случилось то роковое открытие?
    Была у них на старой квартире соседка, Сима, разбитная бабенка, сделанная из дрожже-вого теста (уже подошедшего) и ярких разноцветных бус, имевших обыкновение рассыпаться, едва только Дед крепко, «по-соседски» прижимал ее к себе. Муж Симы вечно находился в каком-то плаванье, и так вышло, что Дед скрашивал ее пенелопью тоску. Скрашивать было удобно: Дед просто заскакивал к ней иногда, как бы невзначай, как бы ошибившись дверью (ее была напротив Дедовой). А выскакивал как бы не он. Их встречи были скорыми и нетребовательными и словно бы вовсе не касались чувств. Так что даже Маша, встречаясь с соседкой, ни разу не взревновала, не почуяла измены. Хотя соседка тоже частенько к ним заскакивала — за морковкой, скажем, или еще за чем. Это если все были дома, а если Дед был один, то «за глупостями» — так она это называла.
    Как-то после «глупостей» Дед едва успел закрыть за ней дверь — внезапно вернулась с работы Маша (что-то она там забыла), а по полу передней еще катилась крупная Симина бусина. Маша сразу увидела фосфоресцирующий желтый шарик и, по-хозяйски подняв его, сказала: «Симка, наверное, обронила — у нее такие бусы». И все. А Деду, внутренне тревожно сжавшемуся, даже удалось безразлично пожать плечами, мол, ваши бабские дала, я в этом ничего не смыслю...
    Однажды Сима «заскочила» к ним «за хлебушком». Весело смеясь, она затянула: «Пода-айте, Христа ради, жене загулявшего Одиссея...»А тот день оказался днем рождения Бубусика - ему исполнилось семнадцать! Захмелевшие от грандиозности даты и шампанского, родители шумно затащили «суседку» за стол, и Дед не сразу заметил, что все ее реплики весело и задиристо вертятся вокруг именинника. А и где ж им в такой день еще вертеться? «Какой стал большой! Какой красавец! — восклицала соломенная вдовушка, с наслаждением прихлебывая шампанское. — А есть ли невеста?.. Как «кому нужен»? Да за такого любая пойдет! Ха- ха! И не только замуж...» А потом затеяли танцы, и Дед увидел, как она топчется, прильнув к «ребенку» всем своим жарким дрожжевым телом, щеки пылают, и нитка разноцветных бус уже косо свисает с полной белой шеи. Бубусик же, снисходительно глядя на соседку сверху вниз, крепкой жилистой рукой прижимает ее к себе, и ручища его явно больше, чем у отца, и весь он крупнее, крепче, моложе! «Все! — подумал тогда Дед. —.Кончено...» И хотя внешне (он ринулся в ванную, к зеркалу) ничто вроде бы еще не предвещало краха —лицо крепкое, почти без морщин, волосы все еще густые и «не осветленные», — первый звонок прозвенел! Он тогда впервые почувствовал леденящее правдоподобие смерти, поверил в свою смерть.
    Их ритуальный танец длился так долго, что Дед успел весь липко похолодеть и на какие-то секунды потерять голову. Но то был уже не страх смерти, а нечто худшее: рядом с танцующими он вдруг узрел дряхлого, с кривым и почти мертвым лицом старика, развалину — лишь один зрячий глаз его еще тускло светился мукой и слезой. То было внезапное, как удар клинка, наваждение — ужас увядания, распада! — и, как от удара, Дед пошатнулся. Сейчас он понял: в тот вечер он сподобился прозрения — увидел себя сегодняшнего...
    С тех пор у Деда с Симкой все пресеклось, Бубусик занял его место — так думал Дед и, верно, не ошибался. Его отношения с сыном с того достопамятного вечера тоже изменились. То есть все, что было необходимо делать для Бубусика, он, конечно, делал, но общаться с ним ему теперь было тяжело. Они почти не разговаривали. «Ты мало занимаешься сыном», — пеняла мужу ничего не подозревающая Маша. «Мужчина должен пробиваться в жизни сам», — ответствовал Дед. Что же до Бубусика, то он будто и не замечал перемены в отце, или его это не волновало.
    Как-то Дед застал его выходящим из квартиры Симы. В ее сопровождении. Симка тогда кротко опустила бедовые глазки, а Бубусик, нимало не смутившись, сказал: «Вот, отец, соседка попросила лампочку ввернуть». — «Знаем мы эти лампочки», — буркнул Дед и скрылся за собственной дверью. Следом за ним вошел Бубусик и накинулся на отца: «Что за намеки, отец? Разве нельзя помочь соседке?!» — но накинулся как-то неубедительно, и было видно, что ему льстил намек на связь со взрослой женщиной. «Можно, можно, только учти, одно дело девчонки, и совсем другое — замужняя женщина». — «Ну и что?..Какое, собственно, другое?»
    В общем, разговор вышел какой-то корявый, куцый. И не потому, что в нем было вранье, а потому, что врали оба. Когда врет один, а другой верит ему или нет, не важно, диалог всё равно развивается по каким-то правилам — веры или неверия. Если же врут оба, то, может произойти нестыковка и тогда не возникает «воздуха общения». Вот такой характер вечной нестыковки и приняли с тех пор отношения отца и сына. Догадывался ли Бубусик, кто был Симкиным любовником до него, Дед не знал... Впрочем, теперь все это уже не имело значения... Право, даже смешно...
    Словом, Дед совершенно успокоился и даже подумал, а не пора ли Бубусикам явиться за ним? Туг дверь в его комнату отворилась и... вошла Нора! «Боже, — воскликнул Дед и заплакал, — ты вернулась!» Он смотрел на нее «изо всех сил» и не верил глазам своим. Такой он ее никогда прежде не видел: совсем обнаженная, вся в капельках воды, с мокрыми кольцами потемневших волос по плечам, будто только из моря... — как она прекрасна, как нежна...Деду захотелось обнять ее, он протянул к ней затекшие, дрожащие руки, но она печально покачала головой и тихо вышла.
    «Право, не стоило тогда и приходить!» — с обидой крикнул вслед ей Дед. Он, конечно, совсем расстроился: и словечка не нашлось у нее для «золотистого»! Зачем же тогда возвращаться?! Чтобы поглядеть, как он плох?! Поглядеть и уйти?.. Но это на нее так не похоже... А может...может то была не она?.. Тогда кто?.. От этих сомнений Деда отвлекла какая-то возня у окна, чей-то шепот, хихиканье. Приглядевшись, он обнаружил, что окно прямо кишит кем-то... О, да ведь это же Бубусики. Явились! Хотя их время вроде еще и не подошло — еще только-только сгущалась тьма. «Ты ж позвал», — коротко ответили на его мысли. И Дед поймал себя на том, что рад им — кто-то еще помнит о нем, спешит на его зов! И скоро, быть может, очень скоро...
    Между тем, как бы в доказательство того, что могут принять любой вид, любое обличье, Бубусики, только что впрыгивавшие в окно десантниками каких-то войск, вдруг прямо, у Деда на глазах стали превращаться в голых баб, и Дед засмеялся: картина напомнила ему советскую баню — много голых, а воды нет... Впрочем, отсмеявшись, Дед огорчился: «Ну зачем это?..» Но его перебили: «Тебе ведь нужна женщина так бери, не стесняйся! — И одна из них приблизилась к нему настолько, что он мог тронуть ее алебастрово торчащую грудь. — Это тебе наш сюрприз: самые изощренные и пылкие труженицы любовного фронта в твоей обители, бери любую! Выбирай!.. Разумеется, все это банально, пошло, но раз тебе хочется... Словом, мы решили побаловать тебя напоследок, пощекотать... Ну же, бери!» И говорившая сделала движение, от которого у Деда загорелись уши. «Видите ли...» — осторожно начал он, но его снова перебили: «Ну что ты мямлишь, что ты тянешь, тебе и так все на блюдечке поднесли. Исполни же свой ничтожный, маленький грешок. Все равно ведь ты не ведаешь единственно прекрасной любви на свете — любви Звезд, этих вечных скиталиц Вселенной. Кто познал их мерцающую, млечную чувственность, прохладу их небесных ласк и галактические вспышки страсти, тому смешны кривляния земных жриц любви и их потуги на «неземные чувства». О, как Звёзды умеют любить! В упоительно нежном соитии-созвездии они мчатся, то как бы не спеша обольщая и лаская друг друга уже изведанным, то тщательно выискивая все новые прелестные тропики страсти, а то наперерез, напролом... Утомившись, маленькие сладострастницы (ибо по сравнению со Вселенной все бесконечно мало) так трогательно никнут, их окутывает печаль, в ней они пребывают много Лун... До тех пор, пока снова... Впрочем, тебе этого не понять, ты еще не готов, а потому резвись, как умеешь... Ну!» — и говорившая вдруг снова стала вызывающе жестикулировать, грубо вилять бедрами, да еще и пылко дышать. Впрочем, не добилась этим у Деда ничего. Ничего, кроме вялого отвращения.
    «Ну, чё ты морщишься? — вдруг голосом Зарубиной сказала чаровница. — Хочешь, что ли, ту, единственную? Ту, что бросила тебя ради какого-то пошлого авантюриста?» «Не – е –е – ет!!! — заорал Дед, испугавшись, что они произнесут ее имя или, что еще хуже, воплотятся в нее. И затем тихо добавил: -Я ничего уже больше не хочу. Я стар и немощен...»
    «Стало быть, уже не держишься за эту хлипкую, липкую жизнь?»
    «Интересно, откуда они знают про липкость? Про тошнотворную слабость по ночам, когда весь взмокший...»
    «Да все мы знаем, пора бы уж это понять, ты! Ничтожный и спесивый духик! Там, куда мы возьмем тебя, ты сольешься с мириадами других, тебе подобных, ну и с сыном, понятное дело...»
    «Боже», — выдохнул Дед. .
    «Ну вот, опять ты о Боге!» — возмутился кто-то из компании, где голые женщины как-то незаметно для Деда снова превратились в десантников, но все равно выглядели ненатурально и глупо: вместо того, чтобы, скажем, десантироваться, катапультироваться или же выкинуть еще что-нибудь, отыгрывающее образ, они педантично наставляли старика: «Да нет же его, пойми! Все это вы себе тут нафантазировали, чтобы держать друг друга в узде. Но узда не работает! А в результате — Содом и Гоморра во все времена! Ведь это же так очевидно — его нет и быть не может, — поучали десантники. — Есть только Вселенский Дух, владеющий миром и дающий Жизнь. Иногда, впрочем — раз в вечность, — он воплощается в мириады микроскопических душ (в том его маленькая прихоть, если угодно, эксперимент). Но вы, его земные душонки, совсем измельчали тут, опаскудились. Ваша планета обречена... Мы, правда, еще можем кое-кого спасти и взять к вершинам Духа... Тебя, например... ТАМ ты вновь будешь молод и силен, и тебе не придется пускать слюни, глядя на резвящихся любовников. Ты никогда больше не испытаешь старения, этого унизительного отступления по всем фронтам —ТАМ вообще нет этих ваших микроскопических рождений и умираний, только Жизнь! Вообрази: ты сможешь вечно парить во власти Духа, Музыки и Страсти. А что еще нужно человеку?»
    «Борщ», — не задумываясь, брякнул Дед.
    «Хорошо, будь по-твоему: Дух, Музыка, Страсть и Борщ — устраивает?»
    «Устраивает».
    «Так, стало быть, ты готов?.. Тебе придется совершить лишь один прыжок. Всего один...»
    «Да, в общем, я готов... Я только хотел бы еще немного окрепнуть», — сказал Дед, и ему вспомнилась фраза любимого писателя: «Я слишком плохо себя чувствую, чтобы умирать...»
    «Вот чудак! Да тебе не нужно больше умирать! Только вырваться отсюда!»
    «Ну все равно, для этого ведь тоже надо укрепиться. Все-таки такой перелет — не хухры- мухры».
    «Что это — «хухры-мухры»?» — насторожились они.
    «Тоже мне, специалисты по Земле, — засмеялся Дед. — Все-то они знают, все могут, а самое простое выражение — по крайней мере на российской земле — поставило их в тупик!» Дед все смеялся, а они озлились. «Кто готовил нас к этой заброске?» — прошипел самый свирепый из них. «Ты же знаешь, нам не говорят...» — нудным хором пропели менее свирепые. «Узнаю, ... оторву», — объявил самый свирепый.
    «Помимо всего прочего, — осторожно вмешался Дед в разборку десантников, — я мечтал напоследок... пройтись по этой несчастной Земле... Другой ведь у меня и не было...»
    Ну-ну, вполне понятная, кстати, прихоть. Увидимся позже». Сказали и исчезли — на сей раз струйкой дыма за окном.

    Пойти пройтись» — эта фраза, к утру выпавшая из кромешной путаницы снов и змейкой свернувшаяся у него под одеялом, завладела им совершенно. Он принялся эту змейку лелеять . и ласкать, и тогда она нежно заскользила по всему его телу, согревая его, и он вдруг четко произнес: «Почему бы и нет?»
    К полудню голова его совершенно прояснилась, и он решил в самом Деле попытаться вылезти на улицу. В сущности, элементарное для любого человека намерение — прогуляться. Но только не для Деда. Для него это теперь высший пилотаж. Вот уже несколько месяцев, как он забился в угол своей разнесчастной жизни и не выходил из дома. По правде сказать, и не думал, что когда-либо выйдет: правая нога совсем его не слушается, ни с того, ни с сего вдруг едет в сторону, левая вроде еще готова слушаться, да, кажется, уже некого — голова кружится, сердце ноет, руки-крюки совсем одеревенели. Таков портрет потенциального гуляки. И все же эта лихая идея — напоследок пройтись по городу — совершенно завладела им. Просто, думал он, надо будет максимально сосредоточиться и следить за ногой. И кроме того, желательно, конечно, придерживаться за стены.
    Вдохнуть родной уличной отравы! Пусть тебя даже немного толкнут, зато будешь не один! Можно даже попытаться доползти до метро — вот где чувство локтя обострено до предела! — и прокатиться на эскалаторе: сам стоишь, не двигаешься, а вместе с тем движешься со всеми по жизни, вперед!.. Хотя вряд ли, конечно, это удастся, такого, как Дед, могут затолкать, сбить с ног, вообще разобрать по частям и не заметить... Ныне в метро не так, как раньше. По ТВ Дед наблюдал, с какими лицами люди теперь втискиваются в вагоны и выдавливаются из них. Все же раньше лица были другие — на них было больше понимания и терпения. Потому что раньше люди знали, что хоть и в унизительной давке, а мчатся к светлому будущему, к коммунизму. Теперь же ни у кого такой уверенности не осталось, да и вообще, как выяснилось, не существовало самого вожделенного пункта назначения. Во всяком случае, поезда метро еще никого туда не привезли, вот лица и поменялись... Но все равно Дед их не понимал: какая разница, коммунизм впереди или что-то другое, если руки-ноги целы, голова на месте и ты в любой момент можешь выйти из дома, оказаться среди людей! Пусть и не всем довольных — вариант: всем недовольных - людей. Ведь совместное недовольство — это тоже, если угодно, источник удовлетворения, радость всевозможных «со»: со-переживания, со-думания, со-чувствия. А вот когда ты один, тогда ты можешь стать добычей кого угодно — тараканов, призраков, каких-нибудь бредовых пришельцев... Впрочем, сейчас, днем — не их время и можно еще попытаться вырваться...
    Дел долго с волнением надевал свой старый выходной костюм (еще с Машей покупали к его 70- летию). Как непросто, оказывается, попасть в нужную штанину или рукав! А как попал, так и потерялся — не хватало по меньшей мере килограммов двадцати, чтобы заполнить все костюмные отсеки. Дожил, подумал Дед, пусто и одиноко даже в собственном костюме. Он решился посмотреться в зеркало, и оказалось, что костюм выглядел, в общем, еще достаточно прилично, но то, что было в нем!.. Беспощадная, злая пародия на Деда, на человека вообще: черты лица, овал грубо перекошены — инсультный абрис, взгляд вытаращенно-испуганный и седые грязно-матовые волосы мочалкой липнут к сиреневои_голове. Кабы знать — не стоило и смотреться...
    Нора бы, конечно, придумала, как все это закамуфлировать, да еще нашла бы соответствующие слова: «Гениальная идея. Дед, давно пора! Только выступим вместе. А костюмчик мы сейчас немного ушьем — здесь и здесь, — и ты будешь элегантен, как французский танцор». «Но почему французский?» — изумился бы Дед. «Ага, почему «элегантный» и почему «танцор», ты уже не спрашиваешь!» «Ну, это-то понятно! — усмехнулся бы Дед. — С другим ты бы не пошла».
    Кстати, кажется, это сегодня утром Нора вдруг позвонила. Голосок был заговорщически -нежно-клубничный Со сливками. «Дед! Я выхожу за Эдика замуж!» А раз так, кончилась их совместная с Дедом жизнь. Точнее, его. Дедова, жизнь кончилась...
    А он-то раньше, еще до Норы, как-то так раздумывал, что вот когда-нибудь, дожив до глубокой старости, будет достойно, красиво помирать (благородная, белоснежная седина, мудрый стариковский взгляд, бездна иронии), и весь разветвившийся от него клан — сын, невестка, внуки, их жены и мужья, а также пестрая поросль правнуков — все съедутся к одру умирающего Деда. Он будет тихо и с юмором угасать, пошутит в скорбный свой час с уже нездешним подтекстом и глубиной, но прежде всего скажет что-нибудь вроде: «Ага, слетелись». В том смысле, что вот все они вечно заняты, работают, учатся, а на его кончину — спектакль сверхординарный — все же явились. И в кои-то веки он сможет наконец лицезреть всех «потомков» вместе.
    Он будет в состоянии пошутить, потому что, во-первых, таков характер, а во-вторых, когда над тобой зеленеет столь пышное родовое древо, уходить вовсе не страшно — почти весело. Видя их слезы, он им, пожалуй, даже подморгнет — мол, поплачьте, конечно, немного, но не убивайтесь — такова жизнь...
    Комсомольского слета не получилось. И все равно нужно уходить... Но, Боже1 Как это,однако, печально, досадно, непоправимо! Ведь исчезнешь не только ты, но и эта твоя печаль, и твоя любовь, и все, все, что ты видел, чувствовал, творил... Дед всхлипнул. Дед безутешно зарыдал, хотя глаза его были абсолютно сухи, а губы сжаты — ни звука не услышал мир. Ну, полно, сказал себе вдруг абсолютно успокоившийся Дед и, волоча ногу, решительно двинулся к выходу. Наперерез ему шли два крупных рыжих таракана. Вот эти-то «слетелись». После отъезда Норы они снова стали понемногу заселяться, их становилось все больше, и, чуя слабость Деда, они уже опять по-хозяйски шныряли не только в кухне, но везде, иногда вечерами небольшой «блестящей» компанией собирались у Дедовой постели, и Деду становилось не по себе — ждут, что ли, когда он освободит квартиру?
    Дед с трудом отворил входную дверь, доплелся до лифта, съехал вниз и оказался на улице. Солнечный свет больно резанул по глазам, закружилась голова. Он прислонился к стене, подумал: «Вот и погулял... Хорошо еще, что не упал». Он немного отдышался — головокружение вроде уменьшилось, огляделся по сторонам И... обомлел. Москва выглядела совсем, как он — покосившаяся, почерневшая, изможденная и больная. Что, тоже инсульт? У тротуара лежала груда огромных грязных камней — результат чьей-то бессмысленной циклопической деятельности, — вокруг нее валялись кучи мусора, в которых алчно шуровали собаки и маленькая старушка. Вдруг нога у Деда поехала в сторону и каменные глыбы бросились на него... Как глупо, подумал Дед, упал, но, слава Богу, стукнулся вроде несильно. Пощупал затылок, рука стала мокрой, поднес ее к глазам — оказалось, кровь... Дед попробовал было встать, но не смог. Мимо его лица, не останавливаясь, шли разные ноги, мужские и женские, все, впрочем, одинаково грязные и безразличные к валявшемуся на тротуаре Деду и его дергающейся ноге. Он упрямо сучил ею — точь-в-точь как это делают подстреленные лошади в фильмах о войне, — пытался подняться, но ему никак не удавалось установить ногу так, чтобы опереться о нее. Наконец он прекратил бессмысленные попытки, решил немного полежать и собраться с силами... Оказывается, и на улице можно лежать, как дома, — решительно не интересным и не нужным никому... Дед стал понемногу засыпать и даже успел увидеть сон: какой-то старик, «весь бородатый», сумрачный и вместе с тем фальшиво, приторно ласковый, уговаривал обменять свой, неизвестно чем набитый чемодан («Весь! Весь бери, не жалко!») на Дедов костюм. Что было в том чемодане, Дед узнать не успел, успел лишь пошутить: «Костюм можно приобрести только вместе со мной», — на что старик возразил, что для этого он сам у себя есть, и тут кто-то осторожно тряхнул Деда за плечо, и он обернулся.
    «Ты чё. Дед, скучаешь? — возник над Дедом голос с кавказским акцентом. — Давай руку!» Дед слабо шевельнулся, понял, что выпал из сна и что заснул прямо на тротуаре.
    «Вставай, кому говорю! — говорило усатое лицо, — Не зли Шахатунца!»
    «А кто это — Шахатунц?» — поинтересовался Дед, выигрывая время.
    «Я! Держись давай!»
    Дед со стыдом и омерзением чувствовал себя рухлядью, но вследствие упорных усилий Шахатунца был все же поднят и прислонен к стене. «Пить надо меньше, — весело произнес Шахатунц сакраментальную на Руси фразу и, участливо заглядывая Деду в глаза, спросил: «Один дойдешь?» И Дед увидел, что он не только говорил, но и смотрел с.акцентом. «Да... не знаю...» — ответил Дед неуверенно. «А тебе далеко?» — «Нет... пятый этаж...» — «Здесь, что ли?!» — мотнул Шахатунц кудрявой черной головой в сторону Дедова подъезда. «Здесь». — «Тогда пошли».
    Вместе с провожатым подбитый и еще более покосившийся Дед дотащился до своей квартиры и открыл ключом дверь. «Кто-нибудь с тобой живет?» — спросил Шахатунц, заволакивая Деда в переднюю. И, опасаясь его корысти, Дед, как мог, твердо ответил: «Да, сын. — Зетем, подумав, прибавил: — И дочь с хахалем». «А, ну тогда порядок, успокоился Шахатунц, — ты только им скажи, чтоб получше за тобой приглядывали... А ты вроде и не пил...» — вдруг сказал он, принюхиваясь. «Угу», — ответил Дед и снова начал падать. Шахатунц ловко подхватил его на руки, донес до кровати и, сняв с него ботинки, бережно уложил на кровать.
    «Если до кровати тебя тащит первый встречный, это конец», — подумал Дед.
    «Слушай, Дед, ты сам больше не вставай, — говорил Шахатунц, заботливо подтыкая под него одеяло, — дождись своих».
    «Угу. Спасибо», — сказал Дед, и из его правого глаза выкатилась слеза
    .«А может, вызовем «скорую»?» — забеспокоился Шахатунц.
    «Нет, нет, мне уже лучше, спасибо».
    И, застенчиво попрощавшись, Шахатунц ушел. Дед устыдился своей подозрительности — хороший оказался малый, его ноги единственные не прошли мимо валявшегося на земле Деда... Надо было бы его как-нибудь отблагодарить, но как?.. Те запонки, что привез из Парижа граф Досиске... где они?.. Где Шахатунц?.. А кто это — Шахатунц?.. Кто?.. О чем я сейчас думал?.. — думал Дед, но замечательный- образ Шахатунца уже погрузился в пучину забытья, прошла холодная, тяжелая волна Вечности, и он навсегда исчез из Дедовых дум...





  • Ссылки


    ::