Статьи * info
  • Татьяна Любецкая

    Наполовину о любви (часть 4)

    4

    Сын все не появлялся. Зато часто гостил теперь в доме Деда этот Эдуард. Имя-то какое
    дурацкое! То есть где-нибудь в Англии оно, может, и звучит вполне уместно, но здесь, у нас -довольно напыщенно и глупо. Одно слово – гусь! Так думал Дед. Меж тем тот уже по-хозяйски выходил из комнаты Норы в одних трусах или в набедренной повязке из полотенца, и Деда тошнило при виде его накачанного, глупого тела, огромных белых ступней, в фирменных тапках, нагло шлепающих в ванную. Когда они сталкивались в коридоре, гусь обычно шипел «здрсссть», и Деду казалось, что в горле у него при этом. булькало что-то виновато-просящее. Но что же ему еще у Деда просить, если он и так отнял у него последнее?? В чувство же вины у гусей Дед не вер»
    А девочка любит его!
    - Шампанское! Мое любимое!.— счастливо восклицает она. — Где достал?! - Не все ли равно, раз тебе хочется? - Ты такой милый... Я без тебя жить не могу. - И не смей жить без меня, — стаккато легких поцелуев, шёпот, сначала неразборчивый, затем театрально внятный:— А кожа у тебя на ощупь такая же нежная и смуглая, как на вид...И на ощупь даже еще смуглее...На вид — она только чуть эолотится, а когда касаюсь...Ббах! Что-то они там вдруг свалили, и, конечно же, оказавшийся в тот момент у их двери Дед стал гадать, что именно - бокал? хрустальное ведерко? чашку?
    - Не будем спешить... - Не будем...но я так соскучился... – Докажи... - Сначала поцелуй меня. - Просишь? - Нет, приказываю. - Терпеть не могу, когда мне приказывают, обязательно сделаю наоборот -Хорошо. поцелуй меня наоборот
    Поначалу Дед думал, что словесный блуд и есть главная их услада, но после понял, что это не так, услышал, что не так. А сейчас слов было уже не разобрать, слышалось какое –то сомнамбулическое хныкающее бормотание, будто она молила о чем-то, и Дед вдруг мелко задрожал - задетый ознобом любви? Ненависти? От одного до другого, как известно, один шаг, а у Деда и вовсе все смешалось. Следовало бы. конечно, отделить ненависть от любви, установить тут границу со столбиками и таможней, чтобы не возникало путаницы и диверсий, уж не говоря о контрабандных шалостях, коими и пробивался у двери Дед. А то после и не вспомнишь, любил ты или ненавидел...

    Как автор я, в общем, смирилась с тем, что не стоит и пытаться выразить происходящее за дверью. Я могла бы, правда, последовать примеру знакомой композиторши, сочинившей симфонию с паузой в несколько минут. Как-то она призналась мне, что трудилась над этой паузой около месяца! И вот представьте — в Большом зале консерватории звучит симфония, торжественные, мистические звуки... и вдруг обрыв! В зале наступает абсолютная тишина!. Меж тем дирижер продолжает самозабвенно дирижировать –такой прикол! Мгновенная оторопь от этого «сухого» дирижирования сменяется упоением — вы вдруг начинает слышать свою музыку. Что она существует, звучит — тому порукой непрекращающийся, пылкий танец дирижера. Вот бы и мне, думаю я, в подобающем месте— месте любви моих героев— взять паузу. И неплохо бы - при участии дирижера. Но как приставить к книге дирижера? Как вообще подать паузу? Чистыми страницами? Но прочтет ли их читатель? Или примет за типографский ляп (хулиганство? мошенничество?) Уж не говоря о бухгалтерии — кто оплатит пустые страницы, главы, тома? Впрочем, дело, понятно, не в гонораре. Автор готов ничего не брать за любовь между строк, (меж страниц и томов). Автор еще бы и приплатил тому, кто прочтет его паузу. Но люди обычно внимают лишь отпечатанным по трафарету строчкам, покорно бредя вдоль них, точно на поводке, и оставляют без внимания самое тонкое и волнующее — подтекст. Все же для тех, кто читает паузу: …………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………….





    «Алло?»
    «Еду».
    «А! Я не ждала тебя сегодня... И вообще мне всегда нравились статные, гармонично развитые мужчины...»
    «Ну...Я как раз...»
    «Ты?.. Ты где-то даже неказистый».
    «Где это я неказистый?!»
    «Везде».
    «Нет, не везде! Позволь лишь приехать и убедишься».
    «Хорошо. Но если ты без шампанского, я не позволю приставать ко мне».
    «Тебе же хуже».
    «И тебе...Ты где сейчас?»
    «Минутах в сорока, если не будет пробки».
    «Так долго! Я умру!»
    «Но я с шампанским!»
    У отводной трубки Дед слушал их бред, и у этой трубки — козни мембраны — бред казался еще более двусмысленным, более «наваристым», в нем плавали какие-то шорохи, что-то постреливало, потрескивало, и хмельные их голоса звучали будто из других миров. Дед обреченно слушал, пытаясь осмыслить свою долю в этом бреду. Что, .впрочем, осмысливать? Любовный, если угодно, .треугольник, где Дед — вечно по углам, они же — в эпицентре, на острие, «на дыбе страсти». Дзинь — трубка положена. Через сорок минут — гусь точен до безобразия — жди гонца. Он и гонец, и вершитель судеб — своей, ее и Деда.
    «Дед, можно? — ясный и вполне уже трезвый голосок. Дед, словно гадюку, швырнул трубку на рычаг. — Ты что... неважно себя чувствуешь?..» «Да нет, просто задремал... Какая ты все же хорошенькая! — вырвалось у него. — Как тебе эта блузка к лицу!» «Правда? — вспыхнула радостью Нора. А мне казалось, что не очень...» Она выскользнула из комнаты и Дед знал – теперь будет носиться от зеркала к зеркалу, чтобы понять, «очень» или «не очень», и Дед машинально двинулся за ней. Эту блузку с почти живой птичкой на плече он видел впервые. Нора долго крутилась у трюмо в передней, наконец решительно объявила: «Нет!» И стала стаскивать с себя обнову прямо в коридоре. Она осталась в кружевном, без бретелек, лифчике, потому что не стеснялась Дела (как если бы он был ей родным). Но когда тащившийся за ней, словно на веревочке, Дед поплелся в ее комнату, она весело бросила через круглое обнаженное плечо: «После поболтаем, ладно? А то я сейчас жутко спешу». «Уходишь?» — слукавил Дед. «Нет... ко мне... придут». Скажите, как загадочно: «Придут».
    Квартира уже наполнялась духом предстоящего свидания — головокружительным, пря- ным коктейлем из ароматов ее любимого мыла, шампуня, лаков и духов, — и каждый ее закоулок кричал, стонал о том, что Она ждет Его!
    Раздался звонок в дверь. «Дед, милый! — крикнула Нора. — Погляди, пожалуйста, кого там принесло, а то я еще не одета.» Звонок был не того, кого ждали, — чужой. Дед послушно поплелся к двери, с трудом крутанул замок. На пороге стояла незнакомая, изможденного вида женщина, и кожа у нее была как поверхность Луны на журнальных снимках — серая и бугристая.
    «Вам кого? — строго спросил Дед. — Должно быть, не туда попали?»
    «Зарубина я, — игнорируя вопрос и алчно постреливая глазами по сторонам, представи лась женщина. Голос у нее тоже оказался серым и бугристым, притом низким, почти мужским. «Курит, пьет», — решил Дед. В следующую секунду она застенчиво ввинтилась между Дедом и стеной в переднюю и кротко спросила: «Орел мой к вам, случайно сегодня не залетал?»
    «Как из такого голоса можно извлечь кротость?» — изумился Дед. А вслух буркнул: «Кто это — Орел?» Он уже почуял неладное.
    «Ну, ну, а то не знаете! — казалось, женщина начала терять кротость. — А полюбовница наша дома? А, Может, голубки прямо сейчас милуются тут под присмотром убогого дедушки?»
    «П-Послушайте!» — крикнул Дед и в это слово постарался вложить и крайнее недоумение, и чувстве оскорбленного достоинства, и иронию, но при этом, однако смекнул: «Жена!»
    «Да чё слушать-то! - со вступительных низов гостья вдруг живо взобралась на колоратурную верхушку и оттуда визгливо сообщила: — У нас, между прочим, дочь! — сверхверхнее «ля». — Ей отец нужен!»
    И тут вся разодетая, сверкающая бижутерией и нетерпеливой страстью (страстным нетерпением), в прихожую вышла Нора. «Дед, Что происходит?»
    «А вот и мы!— обрадовалась женщина и, с интересом обойдя вокруг Норы, даже пощупала двумя пальцами ее шелковую брючину. — Какой шик!»
    «Вы что! Вы кто? — пробормотала Нора,, брезгливо отряхивая брюки. — Что вам нужно?»
    «А то, милочка, чтобы вы перестали цепляться к моему супругу. Драгоценный мой Эдуард похотлив, но слаб. Даром, что у него при виде любой шлюхи штаны спадают. Но это самое большее, чего от него можно добиться, ну, ты-то, сестричка, знаешь это не хуже меня! Правда, . он богат...»
    «Вон, — сказала Нора. — Убирайтесь вон!»
    . «Конечно, конечно, только ты мне сначала слово дай, что отстанешь от него», — уперев руки в боки, ответила гостья. Нора бросилась в кухню. Вернулась с чугунной сковородой на замахе в левой руке.
    «Нора, — сказал близкий к обмороку Дед, — если ты, ее убьешь, тебя посадят».
    «Ничего, Дед, мы ее, как во вчерашнем фильме...Помнишь?.. а потом частями...» «Мама, — присев, тихо сказала гостья и раздельно добавила: — Ка-ра-ул». Затем, не вставая с полусогнутых, по-обезьяньи метнулась к Деду, тот, топнув здоровой ногой, рявкнул:«Брысь!»
    «Или вы сейчас уберетесь, — занеся сковороду над головой, сказала Нора, — или...»
    «Уберусь, уберусь, — с готовностью закивала головой женщина, и в этот момент раздался длинный, с тремя стаккато — хозяйский! — звонок в дверь. И явился он — Повелитель, Любовник, Соперник и Муж. Все в страшном волнении уставились на него, причем волнение .законной супруги было сильно приправлено торжеством.
    Обычно имевший вид уверенного в себе, подобранного перед прыжком хищника, он сейчас смахивал на беглеца из психушки: ворот рубашки расстегнут, волосы встопорщены, но главная сумасшедшинка — в глазах. Лихорадочно сверкая, они перебегали с одного лица на другое, пока наконец не остановились на Зарубиной. «Что ты здесь делаешь?!» — «Не то, что ты», — просто и даже с некоторым достоинством ответила супруга, оправляя платье.
    «Эдик, что происходит?» — очень спокойно спросила Нора, все еще держа в руках сковороду.
    «Эдик, ште приисходит?— передразнила ее уже вполне пришедшая в себя Зарубина. — А то происходит, милая, что у вас тут бордель».
    Нора уже как-то избавилась от сковородки и стояла, опустив голову.
    «Иди домой, я тебе после все объясню», — сказал муж жене.
    «Уйдем вместе, — возразила жена. — Нас дочь ждет. И потом... У меня от них секретов нет, мы тут, теперь все, как родные. — Она нежно улыбнулась Деду. — Правда, дедушка?»
    «Хоть бы дочь пожалела, — устало сказал .муж, — звоню домой, а она плачет: мама, , говорит, обещала тебя в капкан засадить...»
    «И посажу. Если не образумишься... Твои телефонные слюни с этой... все у меня на магнитофоне размазаны, так что не отвертишься! Да ты не таращься, не таращься! Кто ж, как не я, тебя от этих сучек убережет?»
    «Замолчи!»
    «Да мне плевать, спи хоть со всей Москвой! Но не рви семью!»
    «Все равно я с тобой жить не буду».
    «Бу-удешь! А не то я открою кой-кому глаза на твои дела».
    «Да что ты откроешь! Нечего там открывать!».
    «А вот мы посмотрим...»
    «Ну что ты себя накручиваешь, что придумываешь! Нет у нас с ней ничего такого, просто дела...»
    «Знаем мы эти дела. — Зарубина весело мигнула Деду. — А, Дед, небось слюнки-то текут?»
    «Пошла вон», — вяло сказал Дед, так как в этот момент был занят тем, чтобы не смотреть на Нору.
    «Уходим, уходим», — миролюбиво промурлыкала женщина, направляясь к двери, и потянула за собой мужа за рукав — так тянут сумку на колёсиках, доверху набитую добром. К изумлению Деда, «колесики» сразу плавно «поехали» и, буркнув, извините», выкатились из квартиры вон. Дед тщательно запер за ними дверь, а когда обернулся. Норы в передней уже не было. Средь переполнявшего Деда .чувства гадливости он обнаружил ростки удовлетворения: уж теперь-то с этим Эдуардом кончено! Правда, удовлетворению мешало лицо Норы, каким оно стало, когда тот сказал, что меж ними только дела... Ну ничего, она умница, поймет наконец, что ошиблась, что он не стоит ее. От этой мысли Дед повеселел и весь день тихо радовался, то и дело высовывался из своей комнаты, больше обычного таскался по коридору и все ждал, когда же она наконец выйдет и разделит с ним торжество по поводу бегства этого ничтожества. Но она не выходила, не выходила, не выходила, не выходила.... Чтобы унять нетерпение. Дед засел за дневник и вписал какую-то чепуху — про то, какой чудесный съел обед и про замечательное, на удивление действие желудка. Говорят, беда не приходит одна, но и удача, как видно, льнет к удаче...
    Потом Дед снова попробовал сыграть «Турецкий марш», и небезуспешно — дух марша как нельзя лучше соответствовал его мажорному настроению. После уселся у телевизора — по коммерческому каналу наяривал какой-то латиноамериканский ансамбль. И там у них царила такая «мексиканская страсть» — дико вращая глазами, «амигос» угрожающим хором кричали: «Муччо` Муччо!», их партнерши, бешено вращая бедрами, в унисон стонали: «Ай-ай-ай- яай!» — что было ясно: лишь только рухнет занавес в ансамбле начнется свальный грех. Врез рекламы какого-то фильма не рассеял, а еще усилил эротический накал, и все венчало интервью с «девушкой из публичного дома». «Проституция помогла мне встретить много хороших людей, — простодушно делилась девушка. — Это хорошая школа». Дед представил себе те уроки и те экзамены (возможны переэкзаменовки), занятия по специальности и сопутствующим предме там... Дед переключил программу — на экране тихо, без всякого комментария засветилось
    дореволюционное фото. Внизу подпись: А.М.Федоров, писатель, с сыном Виктором. Чистое лицо, добрые, умные глаза, радом херувим с бантом на шее. Все это кануло...


    Нора не появлялась до самого вечера. А когда наконец вышла, то была уже совсем каменная — глаза пустые, губы поджаты, прошла мимо маячившего в коридоре Деда, будто мимо стены. У Деда болезненно сжалось сердце и задрожала больная нога. Он виновато заковылял к себе. На следующий день — все то же. Выходит из своей комнаты только в туалет — бледная, непричесанная, с этими мстительно поджатыми губами. Дед хотел бы ей сказать: вот видишь, девочка, какие дела — разве у приличных людей бываю такие жены? Дед сказал бы это, если бы ей вообще можно было что-нибудь сказать! Если бы было, кому сказать, но некому. Нельзя же, в самом деле, считать Норой это угрюмое, бескровное существо, со старческой безнадежностью шаркающее по квартире. Деда будто и не знает! И тут Дед снова в ужасе вспомнил о социологе, напророчившем ей трагический конец.
    ...Она тогда училась в Литинституте, и там у них практиковал некто социолог. По каким-то там тестам он определял способности, характеры и состояние студентов, а по окончании практики каждому из испытуемых выдал заключение. Доставшееся Норе ее потрясло. «Представь, Дед, нарисовал восхитительный портрет незнакомки - Умна, чувственна, отзывчива, способна крайне сильно желать и добиваться желаемого. Притом горда и очень обаятельна... Лишь одно омрачало «портрет» — там, как бы между прочим, в самом конце было сказано, что пытаясь избавиться от сложных проблем, «незнакомка» может принять неожиданное, безрассудное решение, а при несчастливо сложившихся обстоятельствах — вплоть до самоубийства! Каково, а? Ну зачем, скажи, было мне об этом сообщать? Чтобы надоумить?!»
    «А ты поменьше слушай этих социологов-жуликологов. Им лишь бы свои диссертации протащить».
    Но теперь Дед имел случай убедиться в прозорливости «жуликолога». Нет, девочка была жива и целёхонька. И в то же время её как бы уже не было.
    Воображение являло ему жуткие картины ее роковой решимости! О, боги! Зачем ему это видеть?! Она что-то с собой сделала ?! и теперь лежит, сложив крылышки, не щебечет и не улыбается... Дед, когда ее улыбку впервые увидел, подумал: рано еще помирать...
    Она ему как-то задумчиво сказала: «Наверное, проще всего убежать из жизни через окно – прыгнул, и все ! И жизнь, и смерть — позади! — и тут же добавила: — шучу, шучу». А Дед, я чьих мыслях тоже, бывало, околачивались такие шутки, насупился: «Так не шутят». Впрочем, представить себе ее уход через окно ему не удавалось. Получалось, что она просто вылетала птичкой из форточки, а затем, весело чирикая, возвращалась назад.
    Нора думала о том же — с некоторых пор ее притягивало окно. Она подолгу стояла теперь, глядя на улицу вниз — там с тараканьей пронырливостью сновали люди, все как один с авоськами, то есть никто не собирался умирать, эта жизнь их устраивала. Но люди ей теперь безразличны. Значит, остается работа, которая тоже, впрочем, не остается, потому что — зачем же? Писать счастливые трагедии? Но это просто смешно, и так ведь ясно: счастливые — это те, что не тянут жилы из героя, не рвут цельно убитую душу надеждой, а внезапно и молниеносно кончаются. Без мучений и обиняков. Кстати, что это — «обиняки»? В общем, что бы ни было, а все без них, раз и готово. Нет, стоп.. Никогда не сметь больше говорить Деду об этом. И думать …. Лучше про «обиняки»... Но Финал вообще… Это стоит обдумать, и только это. Ничто другое здесь, в жизни, не заслуживает серьезного обдумывания, обо всем остальном, то есть о самой жизни следует размышлять, лишь когда только еще собираешься появиться на свет, а как появился — готовься в обратный путь, пока тебя не затравили, не замучили разные жены - ошибки молодости . И Дед... О, Дед, ты как камень на шее, у меня уже нет сил...
    На третий день Эдуард позвонил. Дед взял трубку, но Нора опередила его, и Дед затаился. «Норочка, это я...» Она — бац трубку на рычаг. Тогда Дед снова осторожно возликовал. И через какое-то время, когда она вышла в ванную и тот снова позвонил. Дед браво крикнул ему, что ее нет и никогда не будет! Никогда! И тоже бросил трубку. Но чуть позже, услышав ее рыдания, снова потускнел. К вечеру отважился к ней постучать, а в ответ получил истерический вопль: «Нет меня! — и затем раздельно-ледяное: — Никогда-не-сметь-ко-мне-больше-стучать понятно?»
    День за днем ползет — нет, нет больше его веселой, гордой птички... Натыкаясь на Деда в коридоре, она теперь всякий раз угрюмо осведомляется: «Мне кто-нибудь звонил?» А Дед, допустим, спешно выкладывает: «Звонили Галя, Марина Трофимовна, Кашлатов из издатель- ства...» — «Да нет же меня ни для кого!» — зло перебивает она его. «Но ты же сама...» — «Только если он...» — говорит она, опустив голову. А эта скотина — ни гуту! Вот не звонит больше, и все! И скоро девочка, наверно, не выдержит...

    Дед теперь снова сам готовил себе еду — варил картошку, кашу, жарил яичницу, — так окреп! А она таяла... Часть приготовленного он съедал, а часть оставлял на кухне, ей — как зверьку. В том смысле, что ей теперь нельзя было сказать, как человеку: на, мол, поешь. Но еда оставалась нетронутой. Она убьет себя!
    «Ее гибели я, конечно, не переживу, но это никак не возместит ее ухода. Я так люблю ее, а она теперь видеть меня не может, и я должен быть свидетелем того, как ее прекрасная, единственная в мире жизнь уходит, ускользает от меня, хоть я и не отхожу от нее ни на шаг! Но что же мне делать?! Ведь я даже не знаю, где он живет!.. Вот ты не видишь, девочка, а я все время пишу, как ты велела, и рука моя в самом деле окрепла, и нет ничего на этом свете такого, чего бы я не сделал для тебя — когда бы смог! Я бы и его приволок сюда — да где ж его искать!.. Я бы оставил вам эту квартиру — живите, только ты живи...»
    Телефон зазвонил резко, напористо, и Дед понял, это граф Досиске. «Ну как там твоя курочка? — шаловливо осведомился граф. У Досиске все женщины — курочки или курицы, в зависимости от их возраста. — Щекочет это самое? Или ты ее увнучерил?»
    «И то и другое».
    «Так не бывает, что-нибудь одно».
    «Иди ты к черту, граф, не твое дело».
    «Вот, помню, меня в санатории заарканила одна курица, валандались мы с ней по полям да по лесам, она непрерывно декламировала Бальмонта, и грудь ее при этом чудовищно вздымалась. Вообрази, даже я не мог вставить словцо — такое это было поэтическое недержание! Но однажды я просто взял, да и...»
    «Прости, граф, в дверь звонят, я тебе перезвоню».
    «Вечно тебе звонят, гони всех в шею, а то ведь так и не поговорим, не пооб...»
    «Иду открывать, прости», — решительно оборвал его Дед и положил трубку. Только так можно было спастись от Досиске — на полуслове его, на полувздохе: «Звонят, стучат, пожар!» Иначе не отпустит, А выдержать сейчас монолог графа Дед был не в состоянии. И тут в самом деле раздался звонок в дверь (всегда так — что набрешешь, то и сбудется). И пока Дед плелся в переднюю, мизансцена была уже завершена: на пороге весь какой-то умытый и подстриженный, стоял он, пред ним она, такая худенькая, жалкая, в своем терракотовом шелковом халатике, глядит на него запавшими, горячечными глазами, а это животное запнулось в дверях и — ни слова, ждет, наверное, чтобы она первая заговорила. Увидев все это, Дед стал торопливо ее обходить с тем, чтобы в прямом и переносном смысле стать между ними, и тут она прошептала: «Я не могу без тебя». И тогда он шагнул к ней, чуть не сбив Деда с ног, так, будто Деда вовсе туг не было. А его в известном смысле и не было. То есть он думал, что он еще есть, но они так не думали. Они вообще не думали. Он бросился к ней, она — к нему. И если бы Дед с несвойственной и неподобающей ему верткостью (где эта величавость неторопливость седин?) не отпрянул к стене, то был бы сплющен (зато наконец — в самом центре «треугольника»). Но он и без того был раздавлен, убит.
    Они обнялись, а Дед никак не мог отделиться от стены и оторвать от них глаз. Тот стал целовать ее — сначала как бы мельком, наспех помечая заветные места: ладони, изгибы рук, плечи, бессильно изогнувшуюся шейку, потом взял в свои ручищи ее несчастное, бледное личико и потянулся к губам, и халатик ее вдруг шелково с нес соскользнул, а больше ничего на ней не было... Тут Дед как-то неловко вдруг шумнул (все это проклятая дрожь! Зонтик, что ли, свалил?), и внезапно оторвавшийся от неё любовник так глянул на Деда, что Дед живо, как по команде, засеменил к себе. Когда спустя какую-то вечность он пошел в туалет, ее терракотовый халатик все еще блестел на полу кровавой тусклой лужицей — последний отблеск любви в сумерках Дедовой жизни.
    ...Вдруг Дед — возможно ли! Не поверил ушам своим — услышал ее ясный, шаловливый, как прежде, голосок: «Ах нет! Ах, оставьте! Не теперь...» —«И не потом,» — радостно вторил ей любовник. — «И не завтра». — «И не послезавтра...» — «Ну, поцелуй же...» Голос ее вдруг отяжелел и осип. «Прямо сейчас?» — «Да». — «И я могу делать с тобой все, что захочу?» `
    На следующее утро Деду позвонили — ночью скоропостижно скончался граф Досиске. «Какая прелесть, — подумал Дед, — во сне!» Но все же это было так не похоже на Досиске — он замолчал! Получалось, что перед самой смертью он захотел с Дедом поболтать, выговориться («Знаете ли вы, что говорил в свой последний день покойный?»), а Дед его оттолкнул... Из глаз Деда выкатились две крупные слезы, но в общем, он неярко отреагировал на смерть друга: «Прими самые искренние... Скорблю вместе с тобой... он все равно с нами...» —, нечто в. этом роде пробубнил он Кате. А что, собственно, еще мог сделать он, калека, изъеденный депрессией и давно уже не выползавший на улицу? Все так. Но на самом деле причина умеренности его горя крылась в другом — вся сила чувств была уже им использована ранее...
    В то утро, еще до скорбного звонка, едва проснувшись, он услышал нежное пение своей птички. Оно доносилось то из кухни, то из ванны — прыг-скок по квартире, — то из передней. Она пела про любовь, про встречу, которая бывает только раз... «Гаснет луч пурпурного заката, синевой окутаны следы, где же ты-и любившая когда-то, где же ты-и буди...» Дед вышел из своей комнаты, и, осекшись на полуслове, она бросилась к нему, обняла и горячо зашептала в ухо: «О, прости, прости, мой золотистый, за дни мрака и смуты — то было не я! Теперь все позади!»
    «В самом деле?» — осторожно высвободившись из ее объятий и внимательно в нее вглядываясь, спросил Дед. И тотчас убедился, что от ее угрюмой, безжизненной тени не осталось и следа, перед ним снова стояла его Нора, его драгоценная девочка, сияющая и нетерпеливая. На его короткий ироничный вопрос — «В самом деле?» — она весело крикнула: «Да, да! И пожалуйста, теперь не грусти и не сердись, ведь жизнь так чудесна! И я, оказывается, так хочу жить!.. О, Дед, — она коротко вздохнула. — Ты не любишь его, но что же делать? Мне он тоже, между прочим, не всегда нравится, но я... я не могу без него... Да, я не в восторге от его характера, от некоторых его привычек, но, видишь ли... та м, где мы с ним встречаемся, все это не имеет такого уж решающего значения... Вообще никакого... Просто я создана для него, он — мой, понимаешь?.. Да, он связан как-то там с этой смешной женой, но это все другое... В общем, завтра мы с Эдиком летим в Сочи... ... Дед, ну не молчи!»
    «Я и не молчу».
    «Но и не говоришь».
    «Но это вовсе не значит, что молчу. Ты разве не слышишь стон моего сердца, его печальный речитатив?»
    «Дед, я не хочу делать тебе больно, портить жизнь. Лучше уж прогони меня!»
    «Ты же знаешь, без тебя у меня вообще жизни нет».
    «Но Дед! Мой любимый, единственный! Ну свыкнись же с ним как-нибудь!» Она уткнулась ему в грудь лицом и заплакала. Дед испугался: «Что ты! — стал гладить ее волосы, вдыхая знакомый, ромашковый аромат. — Успокойся, девочка, живи, как живется... Я думал, он не подходит тебе, но я...я не стану больше вам мешать. Я даже готов... э, освободить для вас квартиру...»
    «Дед, ты в своем уме? — она подняла к нему растерянное, мокрое от слез лицо. — Ну что ты мелешь!»
    «Господи, но это ведь так естественно. Я уже стар... Кроме того... у моего сына есть прекрасная квартира, я мог бы к нему... Словом, я хочу, чтобы после меня здесь осталась ты... Э, с кем хочешь, квартира — твоя. Я уж и бумажку нужную выправил...»
    «Ну зачем это, Дед! Во-первых, квартира для нас с Эдиком – не проблема. Да и сын твой, наверное, объявится. И потом...- я только нашла тебя, а ты хочешь меня бросить?»
    «Зачем я тебе?»
    «Такие вещи разве спрашивают? Чтобы быть вместе...»
    «Но ведь у тебя есть...»
    Прошу тебя! Вы нужны мне оба! Без тебя я тоже уже не могу – без моего Золотистого,
    самого «дедового» в мире Деда...»
    «Что может быть лучше тонкой лести?» Дед уже улыбался.
    «Только грубая лесть. – Нора тоже просияла. – Мой самый умный, самый чуткий, самый красивый и породистый Дед! Ты только не грусти, пока меня не будет. А уже через неделю – всего семь дней! – я вернусь! Мне ведь так давно хотелось на море! Синие волны, белые кораблики...Я. буду бегать по берегу босиком, нырять и купаться с головкой и подолгу не вылезать из воды. Я вернусь вся просоленная, и ты легко сможешь в этом убедиться – я дам тебе себя лизнуть. – лукаво заключила Нора. Потом спохватилась: - Кстати, за свое бытие без меня не волнуйся. Я все продумала. Я наготовлю тебе много, много всего, а Зиночка будет приносить необходимое – ну там свежий хлеб, молоко...»
    «Это совершенно не нужно, справлюсь сам. Молоко мне ни к чему, а свежий хлеб вреден. Так что загрузи несколько батонов в холодильник, я и продержусь».
    «Ну ладно, всего ведь неделька».
    Потом были торопливые суматошные сборы – «Дед это брать? А это? Это? Это? Главное захватить все необходимое, и чтоб ничего лишнего...» Шорты, платья, купальники и соломенные шляпки летали по комнате – из шкафа на кровать и обратно, пока наконец все отобранное для курорта не улеглось в элегантный чемоданчик, после чего в Дедову щеку был запечатлен быстрый, улетающий поцелуй, и все. Один. В квартире стало так пусто, будто её покинули не одна, а по меньшей мере десять или пятнадцать Нор...





  • Ссылки


    ::