Статьи * info
  • Татьяна Любецкая

    Наполовину о любви (часть 2)

    2

    Нора шла по Тверской и думала, верней, заканчивала думу о новой шубке. В конце концов, можно вполне обойтись и без неё, тех трех тысяч, что Эдик дал ей вчера («На, развлекись, купи себе что-нибудь»), на прошлой неделе хватало на блузку, а на следующей хватит ли на чулки?. Цены подходили и пузырились, как на дрожжах. Но возмущаться, беситься, пугаться бесполезно — живи той жизнью, которая дана. Верней, пытайся житъ и выжить. Ничего другого не остается. Ведь судьба твоя вписана именно в это время и место. И именно тем шрифтом, которым суждено, и другого не дано. Относительно шрифта своей судьбы Нора решила додумать позднее, потому что мечта о новой шубке снова назойливо вертелась вокруг нее. • Да захоти она страстно шубку (мягкую, пушистую, каждая ворсинка блестит и переливается волшебным светом роскоши и любви), он, конечно, купил бы ей — что ему стоит? Он постоянно одаривал ее «милыми пустячками», за Дедову квартиру теперь тоже платил он, то и дело украшая ее, скажем, к Новому году привез из Парижа эти прелестные дымчатые занавески («Чтоб никто и никогда не нашел нас здесь»), к Рождеству из Норильска — шкурку какого-то зверька («Чтоб ножкам твоим было мягко и тепло»), а на прошлой неделе из Японии — светильник. Свет от него то таинственно, тихо лучился, а то ослепительно,. вызывающе вспыхивал — в зависимости от положения маленькой птички-рычажка («Должен же я наконец увидеть, с кем имею дело!»).
    Ну а шубка — Бог с ней! Будь у нее шубка, Эдик нашел бы случай скаламбурить: «Норка спряталась в норку» или что-нибудь в таком же роде. Обожает играть ее именем: «Моя Норочка, мое убежише, мой пушистый зверек...» В конце концов, дело же не в шубке. В конце концов, все решает выражение лица — изысканно ты одета или так себе, богата и счастлива или «бедный, но больной». Нет, понятно, минимум деталей и их точное соотнесение в одежде необходимы, но только выражение глаз и губ даст окончательный ответ о натуральности твоих мехов, шелков и твоего женского величия. Вообще главное во внешности— это стиль, соответствие духу времени и места. В ее случае — месту парии. Литинститут окончила 10 лет назад, а на работу устроиться так и не смогла, и за всю жизнь ей удалось напечатать лишь четыре рассказа — хоть стреляйся! О «Счастливых трагедиях» и говорить нечего, все в один голос твердят: ахинея, абсурд, но не до такой степени, чтобы их публиковать». Вот, кстати, подходящий момент для размышлений о шрифте своей судьбы. Ее шрифт, Нора убеждена, конечно, крупный, но... просто еще не вполне проступил. Вот и приходится перебиваться с одного случайного заработка на другой — то перевод подвернется, то рекламная поденщина. Если бы не Эдик, вообще не ясно, как можно было бы прожить в этом океане «свободных цен», где цены как акулы —.такие же свободные и такие же кровожадные. О, эти бесстыдные , безумные оргии инфляции и корчи нашего рынка! И кто это вообще придумал — «свободные цены», «либерализация цен»? Не вернее ли сказать — убивающие цены, каннибализация цен?..
    Да, бог с ними, с ценами! Все равно она верит в Чудо. Почти всегда. И несмотря ни на что. Несмотря на свой преклонный — уже 35! —возраст. Чудо может выразиться, допустим, в том что Эдик сделает ей предложение, и тогда она постарается родить ему трех малышей. Но если в ближайшее время он до этого чуда не додумается, с выводком :можно не успеть... Было бы также чудом, если бы некий влиятельный (но с сумасшедшинкой) издатель оценил наконец ее «Счастливые трагедии» или хоть какой-нибудь рассказ. А лучше два. Или три. Их у нее накопились десятки, потому что она находит их везде — в себе самой и в словах Деда, в пестром хламе телепрограмм и просто на улице, средь пыли и чада, в мутных струйках талой воды и в маслянистых блестках луж... Драгоценные песчинки могут блеснуть где угодно — надо только суметь их намыть. Что же до «Счастливых трагедий», то за них один редактор даже предложил отдать ее под суд. Ну посудите сами, господа-присяжные заседатели! Она берет ч у ж и е,. более того — уже о п у б л и к о в а н н ы е, более того —н е т л е н н ы е произведения и... переписывает в них финалы, из трагических делает счастливыми! Каково, а? — справедливо изумится читатель.. Скажем, король Лир в ее трактовке благополучно выздоравливает и, воздав по заслугам жестокосердным, подлым дочерям, долго и счастливо правит затем своим королевством- вместе с младшей, Корделией... Кстати, спасти короля оказалось, в общем, несложно — торжество справедливости было заложено в этой трагедии изначально, просто Шекспир намеренно им пренебрег... Или «Станционный смотритель» — о, сколько слез было пролито Норой над ним с детства! — так сжалился-таки над бедным стариком ротмистр Минский и, дав ему вдосталь намыкаться по кабакам, взял наконец к себе, и зажили они счастливо (не без сложностей, разумеется) — Дуня, смотритель и гусар. А там и дети пошли... Но вот с последним замыслом у неё ничего не выходило. Жюльен Сорель! Страсть правила этим человеком — единственное, кстати, законное правление. Но как спасти этого юношу?? Как уберечь голову, специально сделанную для гильотины?!
    Это был, если угодно, ее вклад в мировую литературу. Но люди не желали его принять. «Хочешь писать — пиши свое!» — восклицал н о р м а л ь н ы й редактор. Она и «свое» писала. Но вместе с тем ей хотелось спасти тех, к л а с с и ч е с к и несчастных! Не могла она смириться с непоправимостью их судеб, к тому же манило невозможное: проникнуть туда, куда, казалось, уже нет возврата... Тупая же общественность твердила: «Кощунство! Нельзя!» «А в музыке можно? — упорствовала Нора, — Паганини — Лист, Бизе — Щедрин — это можно?! Я уж не говорю о театральных шалостях с классиками...» «Сравнила!» — скупо отвечали ей. Словом, было бы чудом, если бы «Счастливьте трагедии» напечатали. Все же, если это произойдет, на вырученные от издания книги деньги (ее ведь могут издать и за рубежом) она купит деревенский домик, совсем маленький, и непременно на берегу реки. Вечерами Дед и она будут стоятъ на берегу, глядеть, как бежит речка, и ждать Эдика... Конечно же, там, вдали от. городского ада. Дед и Эдик не будут друг друга раздражать. Невозможно ведь злиться, когда кругом лес и такая тишина и покой, что от счастья хочется плакать. А если и звучат голоса, то , только птиц, да речки, да дождя... Как хорошо будет там работать! И любить...
    Ну а пока заветный домик одиноко и терпеливо ждет ее за поворотом судьбы, (кстати, Эдик понятия не имеет о ее «Счастливых трагедиях», его вообще не интересует ее работа), надо жить тем, что есть, и не мечтать о новой шубке. Тем более что старая, облезлая гораздо больше подходит нашему смутному (смутно нашему) времени и этому замызганному низкой жизнью городу с вечно бранящимся разноречивым людом и слухами о войне вообще и о терактах в частности. Все же, если выбирать, то война лучше. Война предполагает борьбу, может быть, даже доблестные сражения, теракты же несут только ужас и насилие над беззащитными.
    С Тверской Нора свернула на Садово-Триумфальную. Какое шикарное название, а сама улица!..«Улица,, улица, улица широкая! Отчего ты, улица, стала кривобокая?» Навстречу Норе, пошатываясь, брел человек, каких в Москве теперь появилось много, невиданное доселе племя: еще не.негры, но уже и не белые — бомжи. Много также появилось на улицах сумасшедших и просто увлеченно беседующих с собой людей. И то, есть о чем поговорить — в основном, о ценах. Сейчас вообще все хоть с собой, хоть друг с другом говорят только об этом, так что разговоры стали, как математические задачники —почти целиком из цифр, и если и дальше так пойдет, то слова могут вообще выйти из употребления. Как, впрочем, и то, что они означают. Допустим, слово «город» — подойдет ли- оно в недалеком будущем тому, что станется с Москвой? Ведь она теперь «повсеместно перестраивается», везде ремонт, и если его проводят не иностранцы, значит, он вялотекущий, то есть бесконечный. То есть однажды появившиеся «леса» уже не исчезнут, потому что никому просто в голову не придет довести ремонт до конца, и все это называется вольным словом «долгострой» (вечная наша путаница со словами), хотя верней было бы сказать, допустим, бросстрой, ...строй — то есть вместо многоточия поставить любое (любое!) ругательное слово, и точно подойдет. И скоро, может быть, вся столица оденется, в «леса» превратится в джунгли, где в поисках еды на равных будут рыскать одичавшие собаки, кошки, крысы и человекообразные крокодилы — почему бы и нет? Крокодильи челюсти разовьются у людей от холостого клацанья зубами, а хвост?.. Хвост может появиться из-за вечной необходимости отражать удар в спину и .заметать следы. Крокодилья приземленность, в общем, тоже обьяснима — чу! Кто это там еще шевелится в зарослях Тверской? А может, то будут вовсе и не крокодилы, а, скажем, гиены - по Генри Миллеру: «И если я гиена, то худая и голодная. И я иду в мир, чтобы откормиться».
    Как бы там ни было, она дитя этих джунглей, два ее деда отдали за них жизнь. Здесь ее корни. Ее ад и рай. Здесь она встретила Его...

    Как только в ее мысли вошел Он, ни о чем другом она уже думать не могла. Через минут пятнадцать они будут обедать в их любимом ресторане «Дар». Глядя ей в глаза, он станет говорить какую-нибудь чепуху (или не чепуху), она — что-нибудь ему отвечать, но сами по себе слова — ничто, ибо о чем бы ни шел разговор, они будут означать лишь одно: его зов, ее обморочную готовность следовать за ним куда угодно и то, что в мире нет, кажется, ничего такого, что могло бы заставить ее отказаться от него. Вот почему полчаса назад на деловой и очень важной для нее встрече в издательстве — ее представили самому директору! — она так спешила и, по существу, скомкала ее. С самого утра, когда, прилетев из Парижа, он позвонил ей из аэропорта и сухо сообщил место и время их свидания (сухо — значит, рядом была жена или еще кто-нибудь), ее буквально разрывало ожидание предстоящей встречи. И, говоря с директором она чуточку задыхалась, а он, вероятно, принял это за творческий пыл.
    - Чё, девка, лыбишься, — обратился к ней встречный мужик, тащивший две авоськи, туго набитые пустыми бутылками. — Али думаешь, тебе даром нальют? — и, уже проходя мимо и оборачиваясь, добавил: — И правильно думаешь, такой, красе нальют...
    «Конечно, нальют, — подумала Нора, - И очень скоро». Значит, она опять улыбалась, Значит, когда жизнь так прекрасна, то есть когда она спешит к Нему, да еще после встречи с могущественным директором, заверившим ее в своем «совершенном восхищении ее рассказами и ее красотой», не улыбаться она просто не в силах. Хотя, выходя на улицу, обычно старается загнатъ улыбку внутрь себя, наскоро натягивая на лицо рассеянно-безразличное — «уличное» выражение. Но стоит ей подумать о Нем, и блаженно-бессмысленная улыбка выбирается наружу, плывя средь свирепо снующих людей неуместным, нежным облачком. А думает о Нем она, в общем, всегда. Или почти всегда: перед встречей — ее предвкушение, предобьятие и предтуман, после - послевкушение — каждого мгновения, взгляда, слова, касания... А потом — снова ожидание, и так без конца. Если же они ссорились, то думы о нем становились убийственно просты: Он разлюбил меня! Что же я буду делать теперь????
    Чтобы как-то дожить до встречи, она решила снизить пафос дум о нём. Между прочим, иногда Он ей совсем не нравится .Он ее даже раздражает — в тех случаях, когда ей удаётся взглянуть на Него очень со стороны. Этот крутой напор, этот панцирь супермена и, главное, абсолютное невнимание к поэзии. Словом, человек не ее вкуса, не ее полета, не ее круга. Хотя никакого, собственно, полета и никакого круга у нее и нет. Остается вкус, и он ее подвел... к Нему, и она, кажется, теперь жить без Него не может... Только когда сидит за письменным столом, Его будто не существует. Вообще весь мир перестает существовать. Остается лишь белый лист, беззащитный перед нею и при том безраздельно правящий ею, и эта взаимная пытка дознания и колдовское смешение красок, звуков, судеб и чувств... Словом, две великие силы боролись за обладание ею — Он и Белый Лист , и оба побеждали.
    Светофор мигнул красным светом, зажегся зеленый, и тотчас люди бросились с противо
    положных тротуаров навстречу друг другу — точно две вражеские армии. Не хватало только копий. Или ружей, которые, в наши лихие дни нетрудно вообразить. Или такой, скажем, плакат у светофора: «Господа! При переходе через улицу просьба не стрелять — мешает уличному движению» Со своим отрядом Нора быстро форсировала переход, даже не столкнувшись ни с кем, если не считать шифоньера-тетки, явно не случайно мазнувшей ее по коленке бревном колбасы («А ты не улыбайся!»). Черт с ней, с теткой. Сегодня — Он! Сегодня весна!
    В детстве она ощущала приход весны прежде всего — ногами. Лишь стаивал последний
    снег, и в тот же день .происходило умопомрачительное соприкосновение ее легких, тщательно начищенных туфелек (прощайте, пудовые вездеходы-сапоги!) с умытым, высушенным весенним солнышком асфальтом. И можно было до обморока носиться, играть в классики — дробный перестук туфель и означал приход весны. Но со временем те приметы весны, те классики, из ее жизни стерлись, и теперь весна, даже еще не появившись, а лишь пахнув издалека хмельным, нежным своим дыханием — уже в феврале! — охватывала ее всю, как вино, ударяла в ноги, кружила голову, забиралась в ноздри и гладила по волосам. Сладкая тревога-дрожь томила предощущением — чего? Конечно же, встречи с Ним. Но ведь Им она теперь живет во все времена года! Да, но весна придает этой грешной жизни какую-то дополнительную пронзительность... Ах нет, не то! Надо забыть о словах, они туда не вхожи и даже мыслям туда ходу нет.
    Нора при6авила шагу, побежала, легко лавируя {любовный слалом) меж угрюмо семеня щих людей. Уже осталось совсем немного — поворот, три прыжка, и вот он стоит, его «мерседес», еще три мгновения — несколько ступенек вверх, дверь, и там за дверью Он.
    Обед в полупустом, уютно затененном зале ресторана — немного сухого белого вина, немного закусок, обожаемые крылышки в меду и, наконец, воздушный сливочно-фруктовый десерт под аккомланемент кофе и ликера countreau. - Мой countreau— сказала Нора, когда подали десерт, и, прикрыв глаза, отпила маленький глоток янтарного ликера.
    - Я заказал все ваше любимое, вы довольны? - Бесконечно. И вы вправе просить теперь у меня, нет, требовать все, что пожелаете, — сказала она, милостиво протягивая ему руку через стол. - Вы же знаете, я всегда желаю лишь одного, - он едва коснулся губами ее кисти, - дороже вас у меня ничего на свете нет... - Так едем? — Нора взялась за сумочку. - А десерт? Я так старался вам угодить... Докушайте же или возьмите с собой. - Он был щедр и бережлив одновременно. - Тогда с собой, — смущенно хохотнув, сказала она, наспех заворачивая сладости в салфетку и запихивая их в сумочку.
    Кивнув на прощание льстиво изогнувшемуся официанту (он наделен не сумасшедшими, но щедрыми чаевыми), они спешат к машине. - Мчимся, точно украли что-то, — смеется она. -Конечно, украли. Тебя.

    «Вот ты и пришла,» — отворяя дверь и криво улыбаясь, сказал Дед.
    « Я не одна.»
    « Вижу», — ответил Дед, не обращая внимания на сдавленное гусиное «здрсссть».
    « Ты обедал?»
    «Да, только что, спасибо... — Сцена в передней затягивается, так как, отворив дверь. Дед не отходит в сторону и им ничего не остается, кроме как в нетерпении топтаться перед ним. А он все не двигается, ибо, во-первых, потерял после инсульта мобильность и быстро развернуться и отойти не мог. Во-вторых, ему очень хотелось погладить ее пылающую щечку, но любовник, коршуном нависший над нею, мешал, а у Деда не было сил выкинуть его вон. В конце концов, Дед все же нехотя посторонился, и они быстро прошли в ее комнату. Дед машинально двинулся за ними.
    -Бедный Дед, — донесся из-за двери ее шёпот.- Да, — согласился любовник, — старчес- кое одиночество — не дай бог!.. Я не стану доживать до такого, умру в сражении. — Необяза- тельно ведь уточнять, в каком именно сражении, и он не уточнил. — И скажут люди: он сделал блестящую карьеру — погиб за Отечество». - А я?? Что будет с моей карьерой? Подбери же и для меня какую-нибудь небольшую, нешумную битву, — попросила Нора, но он не обещал, — битва не для женщины – Но как же я без тебя? Неужели кто-то кого-то обязательно должен потерять?.. А может... Давай спрыгнем с этой жизни вместе? - Давай. Но... не сейчас... Иди сюда...- Не пойду. - Тебе нравится мучить меня? - Очень... Что, если нам взять сюда вина?.. - Зачем? Ты же знаешь, здесь нам с тобой ничего, кроме нас, не нужно... Ну, иди же... - Сам иди...
    Дед слушал их ритуальные препирательства, не в силах отойти от двери. О, конечно, подслушивать, он знал, дурно, но ничего с собой поделать не мог. Единственное, что могло бы его оправдать (но, конечно, не оправдывало), — то, что сей грех его был, вероятно, последним.
    Ах, что они там только друг другу не говорили ! Слушая их. Дед весь горел — ничего подобного он, проживший большую и отнюдь не монашескую жизнь, не ведал.. Его встречи с женщинами бывали молчаливы, он не владел синхронным переводом с любовного и те, кого
    он любил, тоже... Может быть, только одна... В сутолоке и нерезкости ушедших лет Дед теперь не мог различить ту женщину — ни цвета глаз, ни волос, — лишь узкий овал фисташкового лица; да бледные груди, точно два блина на сковороде, растекшиеся на постели, да этот непрерывный лепет... Она впадала в транс внезапно, на середине фразы, но и тогда не переставала лепетать, задавать вопросы: любит ли? и что такое любовь? и зачем все это?! и что же он, наконец, с нею делает?! А однажды даже спросила... спросила... Что же? Что?.. Но тут в памяти Деда что-то проскрипело, заклинило, и он понял, что больше ничего от нее, а значит, и от той женщины не добьется... Она болтала без умолку, и поначалу Дед пытался что-нибудь ей ответить, но не успевал, так как между ее словами не было места для ответов). За дверью же два голоса вились и резвились, а то вдруг сплетались в жарком шепоте, и тогда Дед видел любовников так, как если бы дверь была нараспашку...
    Он стоял у проклятой двери и мучился. И ненавидел. Вот что значит быть старым ,немощным и при этом все еще быть! Почему ему не дано было кончиться сразу, как Маше? Её инсульт оказался более метким — бац, и готово...
    Их тихие голоса текут из-под двери — два ручейка, две бархатные змейки. - Неужели ты чувствуешь то же, что и я? — Замерим? - И озноб? – Да - И?..- Да - Поцелуй меня...
    Вдруг дверь отворилась — лукавство провидения или Дед ее непроизвольно толкнул? — перед ним двое, выброшенные штормом, недвижимо валяются на берегу. У него лицо строгое, почти трагическокое, у нее — блаженно-певучее. «О, Дед? — изумленно-бесстыжий голосок, натягивание пледа на_обнаженнейшую обнаженность— все в дымчатом флере заморских штор. — Ты... зачем??» — «Прости, ошибся дверью. — промямлил Дед. «Ошибся?! — рык потревоженного, взбешенного самца.— Пора замок врезать!»
    Держась за стену и приволакивая ногу. Дед уползает к себе. Это и есть жизнь.





  • Ссылки


    ::