Статьи * info
  • Станислав Фурта

    Джозеф (часть 1)

    Как сложны любовные утехи,
    Не играйте в эти игры дети…

    (Из дворовой песенки)

    И давайте условимся так: тому, кто к этой истории прибавит ещё хоть единственное слово, я пущу в череп вот этой шампанской бутылкой. Услужающий!… Хересу, хересу, бочку хересу, чтобы я мог окунуть в него морду прямо с рогами!

    (И.А.Бунин "Ида")

    - Удивительный закат в этих широтах, Джозеф! Он настраивает меня на романтический лад. Приятно созерцать эдакое меланхолически райское благолепие на фоне всемирного бардака. Мы славно устроились с вами на средней палубе, Джозеф. Удобные шезлонги, тёплые пледы и ни единой души вокруг! А главное, что у нас на столике лишь едва початая бутылка Сutty Sark и ведёрко со льдом, и плевать я хотел, что со времени обеда она уже вторая. Ах, вы предпочитаете вино, Джозеф? Я тоже. Но на этом грёбаном корабле… Ах, что? Простите, в русском языке слово "fucking" не считается неприличным. Так вот, на этом грёбаном корабле не подают приличного вина. Здесь предлагают ординарное пойло под названием Bordeaux Chateau. Замки, в которых разливают эту гадость, стоило бы давно продать французским скотоводам. Вам нравится? Да помилуйте, это же законченное г..но. Простите, если слово "shit" в вашем языке тоже ругательное. Если говорить о хорошем вине, Джозеф, не об антиквариате типа Chateau Petrus , которое следовало бы выставлять в Каирском музее рядом с мумиями фараонов, а о нормальном, живом вине, то я рекомендую Amarone из региона Veneto в Италии года эдак не старше восемьдесят седьмого. Оно проникает в вас и обволакивает одновременно. Оно потрясает вас своей глубиной. Оно завоёвывает вас, но вы не ощущаете рабства. Вы знаете, что такое Amarone, Джозеф? Это Corvina Veronese, Rondinella и Molinara и ещё чуть-чуть Negrar`ы для усиления цвета. Считающие себя знатоками скажут: "Ба! Шалишь, братец… Это же ординарная Valpolicella!" и будут тысячу раз правы. Здесь есть один ма-аленький секрет. Из всей грозди берут только верхушку. То, что ближе к солнцу. Итальяшки ещё говорят Recioto – ушки. Всё остальное идёт в Valpolicell`у. Но поскольку на этой долбаной посудине не подают Amarone, Джозеф, то мы будем пить виски.

    Признаюсь, я сразу проникся к вам симпатией. Вы выделяетесь из этого стада собравшихся со всего света баранов с набитыми зеленью карманами. Вы не понимаете, что такое зелень? Ну не укроп с петрушкой, разумеется. У вас удлинённый череп, тонкие черты лица. Мне нравится, как вы одеваетесь. Мне нравится ваш строгий чёрный костюм. Просто. Со вкусом. Без в..бона… Простите, последнее слово я вам точно перевести не смогу. Я сразу заприметил вас, Джозеф. В вас чувствуется аристократизм, а я люблю аристократов. Выпьем за породу аристократов, Джозеф!

    Я должен вам кое-что поведать о своей жизни, Джозеф. Именно вам и больше никому. И вы обязаны выслушать меня в знак нашей дружбы. Остальные… go and get fuck on the Moon… или, говоря по-русски, пусть отправляются прямиком в ж..пу. Я богат. Я, можно сказать, очень богат. Не настолько, как Изя Липкин или Сёма Утятников, но поверьте, я богаче многих в этом сраном круизе. Мне сорок два. Это особый возраст, Джозеф. Особенно в России. В сорок два умер этот… Тот, который не допил, не долюбил, не доиграл. Вы что-нибудь слышали о нём в вашем туманном Муходрищенске? Что? Можете считать, что так по-нашему называется Эдинбург. Так вот, Джозеф. Сорок два – критический возраст. Мужской климакс. В сорок два понимаешь, что весёлая часть жизни уже позади, а впереди осталась только смешная. Не я придумал! Другой умный человек. Это болезнь, которая начинается у всех где-то в районе сорока. У кого раньше, у кого позже. Но я утверждаю, что к сорока двум ей заражены уже все, и для большинства она вступила в самую опасную стадию. Я только о мужчинах говорю. С женщинами, скорее всего, другая история. Так вот, Джозеф. В этом подлом возрасте становится жаль всего, что было там… в первой половине, до… А пуще всего того, чего не было, и как ты понимаешь, уже никогда не будет. Начинаешь сокрушаться по поводу каждого бакса, который не успел заработать, каждого не выпитого стакана водки, каждой бабы, которую своевременно не в…бал, каждой порции мороженого, что не схавал в детстве и так далее. И насрать, что сейчас у тебя этого добра может быть навалом. Ты хапаешь, хапаешь, пока из ушей не полезет, до коликов в животе, но всё равно остановиться не можешь. Мой знакомый умер от инфаркта, находясь в постели сразу с шестью проститутками. Ну, можно понять, когда совершаешь половой акт одновременно с двумя. Это создаёт особую остроту чувств. Ну, три… А для чего шесть? Вы можете мне объяснить? Что? Вам это чувство незнакомо? Ах, всё у вас англичан не как у людей, даже если они называют себя шотландцами.

    Так вот, Джозеф, если бы ещё года три-четыре назад кто-нибудь осмелился мне рассказать, что со мной случится, я бы засунул ему вот эту бутылку прямо в задницу. Но как раз четыре года назад я начал ощущать странное беспокойство. Мне вдруг стало казаться, что мне чего-то не хватает, хотя с точки зрения нормального человека у меня всё было. Денег – курам не склевать. Двухсотметровая квартира в Москве. Загородный коттедж под Москвой. Вилла на Майорке. Тачки я мог менять каждый год. Жена у меня была умница и красавица. О ней отдельная история. Да и сам я был не то, что сейчас. Спокоен, рассудителен, уверен в себе. Я ведь не пил, Джозеф! Можете поверить? Я практически не пил. Так, на приёмах один-два бокала хорошего вина. Я жене своей ни разу не изменил за первые восемь лет нашего брака! Это сейчас вокруг меня б…ди вьются, как мухи в сортире. Кстати, вы не были бы так любезны разъяснить мне разницу между словами floozy и whore ?

    И вот представьте себе, что, живя в эдаких райских кущах, можно распорядиться своей жизнью так, как сделал это я. Всё обычно начинается с осознания некой ма-а-алюсенькой проблемы, которая тебя якобы гложет. Дело в том, что, как сказала консультировавшая меня урологиня: "Сударь, у вас есть очень нехорошая черта. Вы в неволе не размножаетесь". У меня было две жены. Количество любовниц сейчас не играет роли.

    Со своей первой благоверной мы каких-то очень уж сильных чувств друг к другу не испытывали, но прожили ни шатко, ни валко пять лет и решили, в конце концов, заняться тем, ради чего нормальные люди и заключают браки – создать совместное предприятие по рождению и воспитанию детей. Через некоторое время выяснилось, что образованное предприятие не приносит, как бы это помягче сказать, продукции. Мы с женой, как честные и порядочные люди, отправились каждый в свою консультацию. И один старый хрен, ознакомившись с результатами моих анализов, поведал, что я бесплоден. Мне тогда не было и тридцати. Я, благородно поджав губки, сообщил своей половине, от которой меня, надо сказать, к тому времени потихоньку начало мутить, что она может считать себя свободной. Если захочет. Она захотела и, воспользовавшись сделанным предложением, дала мне поджопник. Вы не знаете, что такое поджопник, Джозеф? Это когда кто-нибудь своим heel`ом, то бишь каблуком, совершает неуважительное прикосновение к вашей bum, то бишь заднице. Когда каблук женский, то процедура во сто крат больнее и унизительнее. Наверное, именно для этих целей бабы носят туфли на шпильках. При этом то, как вы сами к этой женщине относились, никогда решающего значения не имеет. Я нисколько не сержусь на свою первую супругу. Наше с ней совместное существование осталось как бы в прошлой жизни. Мне иногда даже кажется, что я никогда не называл её подлинным именем.

    Итак, я узнал, что не такой, как все. Мамы, чтобы утешить меня, рядом не было. Она умерла, когда мне не было и семи лет. Отца и мачеху я перестал интересовать сразу же, как закончил университет. Справедливости ради надо сказать, что они и так меня долго терпели. Последовательно побарахтавшись в постелях нескольких других женщин, я остался, что называется, не у дел. А тут ещё процесс, который вы, англосаксы, отвратительно картавя, называете "Пэрэстройка", перешёл из своей весёлой фазы в смешную, и я сильно затосковал. Я был бездомным математиком, незадолго перед этим с дуру защитившим кандидатскую диссертацию, к тому же с устойчивым комплексом по поводу детородных качеств своей пиписьки. Кстати, знаете ли, как ни странно, с недавнего времени профессия стала помогать в бизнесе. Это не поводу х…я, а к тому, что сейчас, когда в России время шальных денег подходит к концу, становится выгодным уметь их считать...

    Вот в этот-то исторический момент и подобрала меня Ирина, моя вторая жена. По сути дела, она меня целиком и создала. Одела, обула, дала крышу над головой и разработала мой грёбаный бизнес. Она же и английскому языку меня выучила. Как вы находите мой английский, Джозеф? То-то. Славная была у меня жена. Я прямо ей сказал, что детей от меня у неё не будет, а она ответила мне, что для неё это не столь важно, что главное для неё, дескать, быть со мной, ну и тыры-пыры всё такое. А для меня было главным, что Ирина очень походила на мою мать, так как я её запомнил в то последнее лето.

    Последующие десять лет были порой расцвета и получения кайфа от жизни. Народ российский беднел, а мы богатели, и, представьте себе, что бы там ни писали о российских бизнесменах, до откровенной уголовщины мы не опускались никогда. Мы были просто умны и удачливы. И в ту пору ещё относительно молоды. И тут со мной произошло три события, которые в конечном итоге разрушили мою жизнь. Во-первых, какой-то кретин вдолбил мне в голову мысль, что так, оказывается, жить нельзя. Нельзя жить так жирно! Что надо делиться, понимаешь ли! То есть я мысль эту и сам знал из книжек, но на пороге сорокалетия, будь оно неладно, мысль эта внедрилась в моё сознание. Встал вопрос: кому и куда давать-то? Церкви? Пенсионерам? Инвалидам? В нашем случае решение было однозначным: детям-сиротам. У нас говорят, что каждый человек в жизни должен построить дом, посадить дерево, вырастить ребёнка, и что только тогда он может чувствовать себя счастливым. Бредятина! Счастливым себя человек чувствует только тогда, когда никому ничего не должен.
    Но мы в один прекрасный день решили, что мы должны… Ой как должны… Я нашёл детский дом поприличнее и стал отстёгивать туда бабки. Совершенно официально. Честь по чести. Не знаю, как они там смухлевали, но через полгода я узнаю, что директор строит себе дачу и ещё какую! Средства убеждения в России разработаны весьма эффективные, и деньги этот козлище в казну детдома вернул. От меня он больше ни копейки не видел, но сам факт этот уже на полшажочка продвинул меня к нынешнему безумию. Я ведь говорил, что мужчина к сорока годам начинает лихорадочно хватать всё, чего не успел сделать в первой половине жизни. Такая потребность может проявиться в неуёмном позыве творить добро, а может быть, в желании любым способом реализовать свои отцовские чувства. Мы с женой стали было подумывать, чтобы усыновить ребёнка-сироту, но по возрасту нам уже лучше было бы усыновлять ребёнка этак лет десяти или старше, а поверьте, Джозеф, что в наших детских домах десять лет равны по психологическому воздействию пожизненному заключению в Тауэре.

    Тут со мной произошло второе событие из тех несчастных трёх. Случайно на улице я встретил свою старую подругу. Одну из тех, с кем встречался в промежутке между двумя браками. История была вполне банальная. Подруга носила красивое романтическое имя Манон. Не знаю, чем руководствовались родители, нарекая этим именем русскую девочку. Скорее всего, они были не совсем в курсе сюжета знаменитого романа. Получилось же вовсе иначе, чем было описано у того сластолюбивого аббата. Манон ненадолго вышла замуж, родила ребёнка и удрала от мужа с грудным сыном под мышкой. Откровенно говоря, я так и не понял, что там произошло. Сама она в тот момент бухгалтерила в какой-то гнусной совковой конторе. Что-то вроде "ПромСрамСтройХлам". Не имеет значения. Это и на русский-то язык толком не переведёшь, Джозеф, не то, что на английский. Обитала Манон с двухлетним сыном, матерью и бабушкой в крохотной двухкомнатной квартире. Я бы, пожалуй, и женился на ней. Ей Богу не вру, Джозеф! Манон была ласкова и неглупа. Но я вносил серьёзное возмущение в этот крохотный душноватый мирок, где всё уже давным-давно функционировало по заведённому спокон веков распорядку, и менять этот распорядок ради меня никто не собирался. Поэтому наши отношения быстро вылились в свидания один-два раза в неделю на пару часов в однокомнатной квартире моего приятеля, у которого я тогда жил. Как следствие, я без особого зазрения совести разорвал эту связь, когда познакомился с Ириной. Мы с Манон встречались потом пару раз вполне случайно на улице, обменивались дружелюбными репликами, всем видом показывая, что никто ни к кому претензий не имеет. Вторично Манон замуж не вышла. Она сконцентрировалась на воспитании сына и сделала по российским меркам весьма приличную карьеру. Это немудрено. Ведь была Манон умна, честна, аккуратна и нечеловечески трудолюбива. Когда мы встретились в тот треклятый день, она была уже главным бухгалтером преуспевающей фирмы с участием иностранного капитала. Манон зарабатывала солидные деньги, которые позволяли ей вкладывать всю душу в дело наставления на путь единственного мужчины, которого она в своей жизни любила. И вот мы встретились в одном из фешенебельных офисных комплексов в Москве, где она, как и я, была по каким-то своим делам.

    Запомните, Джозеф, порог в сорок лет обладает ещё одним отвратительным качеством: ты становишься сентиментальным. Манон была для меня прежде всего пришельцем оттуда, из лучшей половины жизни, чего я тогда ещё не успел осознать. Обильно полив ностальгическими соплями лацканы своего пиджака от покойного Версаче, я пригласил её в ресторан. Подавали, как сейчас помню, копчёных балтийских угрей. Они очень хороши под простенькое Muscadet с берегов Луары. Я как-то быстро и не по-хорошему захмелел. Знаете, Джозеф, бывает иногда такое… Человек, спокойно выпивающий бутылку Jonny Walker`а, в один прекрасный день может брякнуться оземь, понюхавши пробку от нашего крепкого российского пива. Так вот, глаза мои потеплели, и я начал жаловаться на судьбу. Да не то, чтобы жаловаться… Просто признался, что ощущаю трагический неуют от отсутствия детей. Манон задумалась, возвела к небу свои светлые очи и выдала, что ей, дескать, удивительно, что Ирина от меня до сих пор не забеременела, потому что после того, как я её бросил… Она, мать её, так и сказала, бросил… Короче, она призналась, что сделала от меня аборт. Манон ещё так ласково, проникновенно, как могла только она, добавила:
    - Ты можешь убить меня, но ничего уже не изменишь…
    Сейчас я почти совсем не сержусь на неё. В конце концов, каждый поступает так, как ему удобно.

    Я поначалу попросту не въехал, что произошло… Я только спросил её, почему она так поступила… Она ответила, что у меня была уже другая женщина… Это было правдой лишь отчасти. Прежде, чем уложить Ирину в койку, я месяца два окучивал её интеллигентское высочество в театральных ложах. Но сказать-то можно было! Просто сказать, что у меня может быть ребёнок! Ведь тогда всё могло быть по-другому. Плесните мне виски, Джозеф… Я хочу запить эту говённую историю.

    Знаете, что я сделал, Джозеф? Убил её, как она предлагала? Нет! Умница Манон всё очень хорошо рассчитала. Я начал испытывать чувство вины. Вины перед ней, перед женщиной, которая могла бы стать матерью моего ребёнка. А потом мне стало безумно жаль самого себя родного… Потому как я понял, что жизнь кончена, а смерть, типа того, ещё не знает об этом… Не помню, кто написал… До меня дошло, что мне судьбою по жизни был дан единственный шанс, и другого она, то бишь судьба, скорее всего, не предоставит.

    Как назло, именно в этот период мы с Ириной отдалились друг от друга. Сейчас даже не вспомню, с чего всё началось. Это, в принципе, не столь уж важно. Знаете, кризис в отношениях супругов рано или поздно наступает всегда. Но как некстати он был в этом случае! Нельзя сказать, что Ирина совсем перестала обращать на меня внимание. Она даже изволила заметить, что я несколько недель хожу унылый, как забытый на тарелке кусочек сыра. Супруга моя даже умудрилась выпытать у меня, что случилось. Она даже попереживала вместе со мной, принесла какую-то умную книжку, где на обложке был изображён огромный глаз с расширенным, как у наркомана, зрачком, полистала и принялась мне объяснять что-то про грехи наших родов, которые пересеклись на нас и не позволяют нам с ней иметь детей. Да срать я хотел на какие-то там грехи, которые совершил кто-то из моих прародичей! Вы объясните мне, почему со мной-то так?! Почему это Боженьке, если он, хрен ему в тачку, сидит там себе на небе, понадобилось не дать родиться именно этому малютке?! А дальше… Дальше началось уже полное сумасшествие. Этот несчастный мальчик, мне почему-то казалось, что это должен был быть именно мальчик, начал расти во мне, как будто это я был его матерью. Мне стало чудиться, как в моей утробе у него развиваются ручки, ножки, головка; потом я со всеми положенными муками его родил; потом я со слезами умиления наблюдал, как он начинает ползать, садиться, разговаривать. Я стал просыпаться по ночам от его плача, когда у него резались зубки. И всё это мне пришлось переживать одному.

    А Ирина? Что Ирина? В тот момент она вообразила, что я ниже её, что, в сущности, было правдой. Не в интеллектуальном смысле. А, так сказать, в духовном. Что она тоньше организована, и что эта её организация позволяет ей видеть, чувствовать и понимать то, что не дано видеть, чувствовать и понимать мне. Её мировоззрение представляло собой гремучую смесь йоги, христианства, дзен-буддизма, у-шу и рейки-до. По утрам я вставал совершенно разбитый, угрюмо брёл в ванную, без особого желания умывался и брился, а выйдя, заставал свою жену посреди гостиной, сложившую руки перед грудью, натянутую, как тетива арийского лука, с лицом, обращённым к северу. Непременно к северу, Джозеф! Вы поняли? Только к северу. Глаза её были закрыты, ноздри раздувались, как клапаны скороварки, а на губах блуждала улыбка, одолженная напрокат у самого Просветлённого. Когда я потом её спрашивал, что она такое делает, Ирина отвечала, что омывается потоком "дань-и". Плесните мне ещё виски, Джозеф… Нет, всё-таки удивительная была у меня жена.

    И вот наступил день, когда произошло третье, роковое событие, толкнувшее меня туда, где я сейчас и нахожусь. Как вы думаете, Джозеф? Существует ли судьба? Помните насчёт Аннушки, которая пролила масло? Хотя о чём это я? Не можете вы этого помнить. Это всё было не с вами… В тот проклятый день, а вернее сказать, в тот проклятый вечер, стояла поздняя осень. Погода была на редкость пакостной. С неба что-то капало, и отражения фонарей дёргались в лужах, как юродивые. Я был приглашён на зубодробительно скучную тусовку. Гости улыбались настолько натянуто, что мне даже не захотелось с ними выпить дежурный бокал шампанского. Посему я отпустил шофёра и охрану и решил смотаться пораньше без лишнего шума. Ну как предположить, что такое невинное решение, как отказ от алкоголя на светском рауте, может привести к столь печальным последствиям? Я часто вспоминаю тот вечер. Он весь был соткан из паутины случайностей. Улица, по которой я должен был возвращаться домой, оказалась забита, и я поехал в объезд. Наконец, у какого-то пустынного скверика у меня спустило колесо. Я мог бы позвонить по мобильнику в аварийную службу, но мне не хотелось ждать и, чертыхнувшись, я полез в багажник за запаской. Я пока ещё не совсем отвык от примитивного физического труда, и процедура смены колеса не отняла у меня много времени. Потирая затёкшую спину и поёживаясь от холода и сырости, я было собрался залезть назад в машину, как вдруг увидел на скамейке неподалёку маленькую согнувшуюся фигурку. Подумайте, Джозеф! Я ведь мог не обратить на неё внимания, и всё сложилось бы иначе. Или нет? Я был обречён на эту встречу, и она всё равно бы произошла рано или поздно? Как бы то ни было, я прямиком ринулся к своим будущим несчастьям.

    Фигурка принадлежала мокнущей под дождём молоденькой девушке. Я спросил её, могу ли я чем-нибудь помочь. Не поднимая лица, она отрицательно замотала головой. Мне бы тут уйти, вспомнив золотое правило: "Не просят – не лезь!", но, постояв немного и услышав, как постукивают от холода её зубы, я пригласил девушку в машину. Она, ни слова не говоря, доверчиво пошла за мной. Я включил печку. Какое-то время мы молчали, не смотря друг на друга. Я пытался исподтишка рассматривать её профиль. Моя случайная спутница была черноволоса, курчава и пухлогуба. Несколько позже я узнал, что она пронзительно сероглаза. В машине было темно, лишь тусклый свет уличных фонарей проникал в кабину, но я умудрился разглядеть, что под левым глазом девушки красуется внушительный фингал. Внезапно она перегнулась пополам и зарыдала. Я погладил её по голове.

    …Мы проговорили около часа. Я узнал, что зовут её Тата, что она студентка какого-то бестолкового института, не то асфальтотоптательного, не то макароносверлильного, что была она избита братом-наркоманом, с которым вынуждена жить в одной комнате, потому что в другой комнате их двухкомнатной квартиры обитает её мать со своим любовником. При этом она с некоторой горечью добавила, что в соседнем подъезде у них есть другая квартира, однокомнатная, но её мама сдаёт за двести баксов, потому что в семье до зарезу нужны деньги. Получалось так, что возвращаться сейчас Тате некуда. И тут я сделал самое потрясающее открытие, что по своему возрасту она могла бы быть моей дочерью. Джозеф, думайте обо мне всё, что угодно, но я привёз её домой.

    Как ни странно, с самого начала Ирина не отнеслась к моему поступку с враждебностью. Я объяснил ей ситуацию, пообещав, что завтра утром отвезу девчонку туда, откуда взял. Она ничего не ответила, лишь едва заметно хмыкнула. Мы поужинали почти в совершенном молчании. Тата озиралась по сторонам, разглядывая старые картины, вазочки, подсвечники и прочая, до чего культурная супруга моя была такая охотница. Потом Ирина выдала Тате комплект белья, чистую ночнушку и проводила в комнату для гостей.

    На следующий день была суббота. За завтраком Ирина объявила Тате, что мы сегодня вечером идём в театр, и если у неё есть время и желание, то она может присоединиться к нам. С утра Ирина должна сделать кое-какие покупки и просила бы Тату помочь ей. Я остался дома. Ирина и Тата появились через пару часов, прикупив по случаю выхода в свет вечернее платье для нашей маленькой гостьи. Ирина осторожно помогла девчонке наложить макияж так, чтобы скрыть синяк под глазом. Обедать мы поехали в загородный ресторан. После обеда, состоявшего из слабосолёной сёмги, холодной отварной осетрины, блинов с икрой, огурцов в меду, раковой ухи, щуки в сметане и бутылки шампанского Moёt et Chandon, нам захотелось погулять по лесу, подышать свежим воздухом. Погода развеялась. Скуповатое солнце освещало тёмные кроны деревьев. Мы шли, беспечно разгребая ногами золотистые листья. На душе было хорошо, и никто не думал о том, что будет завтра. Не помню, что был за спектакль, да только кончился он поздно, и Тата осталась у нас ещё на одну ночь. Когда мы с Ириной ложились в постель, она сказала, что не хотела бы, чтобы Тата уходила от нас. На моё невнятное "почему" она после долгого молчания ответила, что когда-то давно, в одной из прошлых жизней мы также были мужем и женой, и Тата была нашей дочерью… Она сказала, что было ей видение, как мы ведём с ней за руки маленькую девочку. В короткой плиссированной юбочке. С розовыми бантиками в курчавых чёрных волосах. Я не стал спорить. Я с восторгом принял это объяснение. Мне тоже не хотелось, чтобы Тата ушла. В ту ночь мне тоже было видение. Во сне я увидел Тату, которую тогда едва ли знал. Она стояла предо мной и смотрела своими пронзительными серыми глазищами, и там, где у всех прочих людей находится сердце, у Таты распускалась шикарная алая роза. Алая роза – эмблема печали…

    В воскресенье мы объявили Тате, что она может оставаться у нас, сколько ей будет угодно. Она отказывалась поначалу и довольно решительно, но мы стали её уговаривать, и она согласилась. Мне везло в жизни на умных женщин, Джозеф. Тата никогда нас ни о чём не просила. Она виртуозно позволяла себя упрашивать.

    Ах, Тата, Таточка, Татоша! Так мы звали её в доме. Она была славной ласковой девочкой. В прозвище Татоша есть что-то мягкое, пушистое. Вы, Джозеф, вряд ли услышите эту плюшевость в наших чисто славянских че-ше-ще. Но для русского человека Татоша звучит очень ласково. Сейчас, правда, мало кто помнит, что так или примерно так в совковых детских сказках называли крокодилов.

    В понедельник с утра, чтобы она не столкнулась ни с кем из своих, я отвёз её домой. Татоша за полчаса собрала весьма нехитрые пожитки и стала полноправным членом нашей семьи. В этой маленькой сероглазой девчонке мы с Ириной обрели, наконец, то, что давно искали. Она была готова олицетворять для нас в одном лице и ребёнка, и дом, и даже дерево. С ней было страшно интересно. Она была абсолютно девственна, гм-гм, не только в физическом плане, это выяснилось чуть позже, но и в эмоциональном, культурном, интеллектуальном. Надо отдать ей должное, знания она впитывала, как губочка. Если вдруг мы вместе посещали выставку, как его бишь…, то за ужином она была в состоянии обсуждать творчество художника почти на равных. Тогда я с Ирининой подачи считал, что это происходит за счёт особой природной одарённости. Теперь я думаю по-другому. Тата была на редкость неразвита. Знаете ведь, что лучше всех воспринимают новую информацию грудные дети. Ирина взялась обучать её английскому языку и вождению автомобиля. Мои обязанности были скромнее. Я подтягивал Тату по математике. Надо сказать, что жена оказалась куда более толковым педагогом, чем я. А вместе мы учили девочку жизни. Той, к которой привыкли сами. Менее, чем за год, что Татоша прожила в нашей семье, она научилась стильно одеваться, разбираться в винах настолько, чтобы отличить Teroldego Rotaliano из итальянской провинции Trentino от молдавской "Лидии", и совершила ознакомительный тур по Европе. Не без труда наша маленькая продавщица цветов искоренила некоторые специфические обороты своей речи типа "тащиться", "тормозить" и "всасывать", коими, в отличие от Ирины, я и сам порой грешу, и при беглом общении могла сойти за девушку из хорошей семьи. Да, с Татой было интересно.

    Наверное, я всё же лукавлю сам с собой, когда говорю, что поначалу не собирался быть её учителем, гм-гм, в интимных вопросах. Чёрт побери, Джозеф! Прошло уже немало времени, а я до сих пор не в силах использовать по отношению к ней простое русское слово fuck! Я моложе вас, Джозеф, и, стало быть, ваш жизненный опыт поболее моего, но рискну всё же дать вам совет. Избави вас Бог от женской благодарности. Благодарность женщины, если она искренняя, и если женщина в состоянии выразить её открыто, превращает мужчину в пластилинового ёжика. Мы втроём быстро перешли на ты. Тата имела обыкновение гладить мою руку и, вперив в меня свои серые глазищи, приговаривать: "Спасибо, что ты меня тогда нашёл". Ну можете себе представить, что я в эти моменты испытывал? Реакция Ирины на подобные сцены явно отдавала шизофренией. Она загадочно улыбалась и говорила: "Смотри, как она тебя любит". Если бы я верил в Бога, то мог бы поклясться его именем, что поначалу не замечал, что, держа одной рукой мою ладонь, другой Тата поглаживает меня по бедру. Потом, осмелев, она стала снимать под столом тапочку и касаться моей ступни сорок пятого раздвижного своей маленькой изящной ножкой. А потом…

    …Потом Ирина уехала на неделю по делам фирмы. Тата осталась в доме за хозяйку. Она сама так захотела. Помимо нашей обычной приходящей прислуги Ирина предполагала нанять на это время кухарку, но Татоша обиженно поджала губы и сказала, что одного мужчину в состоянии прокормить сама. В тот день, когда мы проводили Ирину, я вернулся из офиса около полуночи, еле волоча ноги от усталости. На столе меня поджидал сырный десерт в составе французских Fol Epi, Camambert`а и Coeur de chevre`а, немецкого Algäuer`а и итальянской Gorgonzol`ы, сервированный черри-томатами и свежим базиликом, и бутылка моего любимого Amarone. В Москве достать всё это разом не так просто, но возможно, особенно приняв во внимание, что Татоше в семье был открыт почти неограниченный кредит.

    Мы поболтали о чём-то незначительном, кажется, поразмыслили о том, что там сейчас поделывает наша Ирина. Татоша отправилась мыть посуду, а я, расслабленный и захмелевший, умиротворённо задремал за столом. Проснулся я оттого… даже не проснулся, а сквозь сон почувствовал, как кто-то осторожно расстёгивает верхнюю пуговицу моей сорочки. Не вполне нынче уверен, но кажется, снилась мне крохотная фея, ростом не больше напёрстка и нашёптывала мне на ухо Татиным голосом:
    - Мой маленький, мой любимый, мой усталый бегемотик, это я, твоя Таточка, твоя Татоша, я раздену тебя, я отнесу тебя в кроватку, и ты уснёшь… Сла-а-адко уснёшь.

    …Должно быть, и овладел-то я ею в эдакой сладостной полудрёме. О, здесь я уже лукавлю и с собой, и с вами, Джозеф. Ведь не подумаете же вы, в самом деле, что эта хрупкая девчушка подняла, как пёрышко, на руки мою почти стокилограммовую тушу; отнесла по лестнице на второй этаж в нашу с Ириной спальню; потом в порыве вожделения сорвала с меня одежду, так что пуговицы поотлетали, и самым что ни на есть ненасытнам образом изнасиловала? Произошло всё, пожалуй, несколько наоборот. На руки подхватил её я, на супружеское ложе уложил её тоже я, и даже пуговицу на её блузке я оторвал. Сотворить такое можно только в состоянии бодрствования. В своё оправдание могу лишь заметить, что она ни капельки не сопротивлялась. Она даже не попробовала поставить меня предварительно в известность, что я буду её первым мужчиной. Но вот, что правда, то правда… Я почти совершенно не помню своих ощущений от нашей первой ночи. Помню лишь, что в тот момент я совсем не думал об Ирине. Мысли мои были о другом… Не совершаю ли я инцеста ? Что мне ещё хорошо запомнилось, так это, как Татоша обхватила руками мою голову, поднесла к лицу так близко, что её два огромных серых глаза слились в один, и горячо прошептала:
    - Всё было, как надо. Как я хотела. Я ни о чём не жалею. Слышишь? Я ни о чём не жалею…

    …Да и я, несмотря на очевидную невнятность ситуации, ни о чём тогда не жалел. На следующий же день я сообщил по телефону нашей домработнице, что до моего особого распоряжения мы в её услугах не нуждаемся, потом позвонил на фирму и сказался больным, чего до того ни разу себе не позволял. Ирина не прорезывалась дня три. Только связавшись с нашим финансовым менеджером, она выяснила, что в офисе меня уже достаточно давно никто не видел, и перезвонила домой. К телефону подошла Тата. Она исполненным искренней озабоченности голосом сообщила Ирине, что у меня на почве сильного переутомления был сердечный приступ, что она была вынуждена вызвать "Скорую", и что врач посоветовал мне несколько дней провести в постели… В её последней фразе было на удивление много правды. Мы с Татой вылезали из кровати преимущественно для того, чтобы поесть. Ирина попросила дать мне трубку. Я поведал жене о периодически возникающей боли за грудиной (что было ложью) и о противной дрожи в коленках (что полностью соответствовало действительности). Голос мой звучал довольно слабо, так что Ирина приняла нашу версию за чистую монету или сделала вид, отложив неизбежное объяснение на потом, в очном порядке. Всё это напоминало детскую игру в разведчиков. Именно детскую, когда на роль главного гестаповца выбирают добрейшую бабушку. Потом трубку снова взяла Тата. Ирина дала ей необходимые "ЦУ" по уходу за мной и по ведению хозяйства в целом и помимо всего прочего сообщила, что дела продержат её в отъезде ещё неделю, и чтобы Тата постаралась сделать так, чтобы завтра-послезавтра я оказался на ногах и занял своё место в офисе.

    …Нет, в те дни я совсем не думал о жене. Я чувствовал себя до одури… до полного идиотизма… сверх всякой меры приличия счастливым.
    Выждав два дня, чтобы не возбуждать лишних подозрений, я, как мне и было велено, вышел на работу. Ирина задержалась не на две, а почти на три недели. Всё это время Тата, забившая, выражаясь современным языком, на учёбу в институте, старательно исполняла роль моей супруги. Супруги всего на две недели. Это было достаточно смешно, хотя и трогательно. Несмотря на то, что она прекрасно знала, что обедаю я, как правило, в ресторанах, она делала мне бутерброды и заваривала в термосе чай с шиповником. Татоша где-то услышала, что шиповник укрепляет сердечную мышцу. А согласно нашей версии, в которую Тата, похоже, сама потихоньку уверовала, у меня были проблемы с сердцем. Оставаясь одна, она убиралась в квартире, непременно что-нибудь стирала, вне зависимости от того, была в этом необходимость или нет, и училась готовить. Поначалу это было просто ужасно, но я с восторгом ел из её рук.
    …О, как же я был непоправимо счастлив тогда! Вы знаете, Джозеф, она придумала для меня кучу ласковых имён. Одно из них очень милое. Мне будет трудно перевести это для вас, но я попробую. Сами видите, по комплекции я отнюдь не Аполлон. Не то, чтобы уж очень жирен, но грузен и нескладен. Меня ещё в детстве дразнили бегемотом. Потом, когда у нас издали вашего Милна, слонопотамом. Меня и первая жена так называла, но, поверите, Ирина никогда! Она очень уважительно ко мне относилась. Я как-то рассказал Тате об этих своих прозвищах. Она, бедняжка, всё настаивала, что я сладкий, поэтому звать стала сладкопотамчиком. Слышите, Джозеф? Слад-ко-по-там-чи-ком…

    Она мало рассказывала о себе, может быть потому, что рассказывать было особенно нечего. А я поведал ей всё. Мне хотелось, мне нравилось быть с ней откровенным, Джозеф. Я наивно оправдывал свою болтливость тем, что она сможет избежать многих ошибок, усвоив негативный опыт моей не совсем путёвой жизни. Я рассказал ей и о Манон, и о своём нерождённом сыне, и о том, что порой беседую с ним вполне серьёзно, как со взрослым мужчиной, потому что по возрасту ему давно было пора ходить в школу. Выслушав мою печальную историю, она прижалась ко мне своим гладким горячим тельцем и пролепетала на ухо:
    - Как я хотела бы родить тебе мальчика. Такого маленького… беленького… крепенького… умного и красивого… Как ты.
    А я ответил ей, что теперь хотел бы иметь девочку. Нежную и ласковую. И преданную. Как она.

    Ирина тактично и заблаговременно предупредила о своём грядущем приезде. Не отваживаясь демонстрировать свои кулинарные способности, Татоша снова подала на стол сыр и вино. Amarone, Джозеф. Ох, как я хочу хотя бы бокал Amarone! Ирина была в превосходном расположении духа. Наскоро чмокнув сперва меня, а потом Тату в щёку, она помыла руки, села за стол и, не дождавшись каких-либо разумных действий с нашей стороны, разлила по бокалам вино. Потянув носом букет, она поболтала вино в бокале, слегка пригубила и, удовлетворённо поцокав языком, весело спросила:
    - Ну, рассказывайте, как вы дошли до жизни такой…
    Тата, упёршись глазами в тарелку, заявила:
    - Я люблю твоего мужа.
    Это, стало быть, меня. Я поперхнулся глотком Amarone. Ирина насадила на вилку кусочек сыра и, не глядя ни в её сторону, ни, тем более, в мою, ответила:
    - Ну что ж, очень хорошо тебя понимаю. Я тоже. Что будем делать? Может быть, ты нам что-нибудь посоветуешь?
    Я сидел ни жив, ни мёртв. Внезапно Тата разрыдалась и бросилась на шею… О, не ко мне… К Ирине. Та тихонько гладила её трясущиеся плечи и целовала в курчавую макушку.
    - Не плачь, дурочка, всё в жизни бывает. Ну что ж поделаешь, раз так получилось? Будем любить его вместе. Согласна?
    Взгляд, который Ирина бросила на меня, был полон ехидства. Тата утвердительно закивала головой и заревела пуще прежнего. Никогда ещё я не чувствовал себя таким дерьмом…

    Постепенно неловкость, вызванная тем тягостным объяснением за ужином, сама собой рассосалась, и я стал обладателем крохотного гарема. Ночевал я по очереди, то в нашей с Ириной осквернённой спальне, то в Татиной комнате. Ежели по той или иной причине мне приходилось пропускать ночь, предназначенную Тате, то та страшно обижалась, надувала губы и, отворачиваясь к стенке, прикидывалась, что спит. Её хватало, как правило, ненадолго, и потом почти вся ночь проходила в бурных ласках. Ирина реагировала на нарушение графика более философски. Частенько она сама отправляла меня в гостевую комнату: "Иди к ней, она молодая, ей это нужнее, а я уж лучше посплю". Ирина в самом деле выматывалась на фирме… Но, как ни странно, присутствие Таты в доме потихоньку растопило тот ледок отчуждения, который начал ощущаться в последнее время в наших с Ириной взаимоотношениях. Нас накрепко связала потребность заботиться об этой девочке. Если Тата приходила домой и сообщала, например, о своих успехах в институте, то мы обменивались горделивыми взглядами, как в старом еврейском анекдоте, когда во время некого светского раута Абрам демонстрирует жене Саре любовниц сослуживцев. Когда же та просит его показать свою любовницу, и Абрам смиренно исполняет просьбу, Сара с восторгом восклицает: "Абрашенька, наша-то лучше всех!"

    О, Джозеф, хотя какой-то червь и глодал меня тогда, что добром всё это кончиться не должно, то было очень неплохое время в моей жизни. Дела фирмы шли по накатанной колее. Ирина взялась за бизнес с ещё пущим энтузиазмом. Мне казалось, что энтузиазм этот родился тогда, когда она начала мало-помалу привлекать Тату к технической работе в мелких проектах, платя отнюдь не мелкие гонорары. В офисе Тата всех очаровала. Когда сотрудники спрашивали Ирину: "Кто это небесное создание?", та отвечала с ненаигранной простотой: "Это наша воспитанница". В свою очередь, Тата была совершенно очарована Ириной. Она частенько признавалась в постели в любви к моей супруге. Она говорила мне, что если бы моей женой была не Ирина, то она бы обязательно меня увела… Меня её позиция вполне устраивала. Кому же охота, чтобы его куда-то насильно уводили... Потихоньку женщины совершенно перестали стесняться друг друга в проявлении чувств ко мне. Когда мы оставались одни в квартире, Тата в присутствии Ирины частенько прыгала ко мне на колени и целовала в губы. Со временем Ирина тоже переняла эти Татины повадки, чего раньше за ней не водилось. Наконец, они вообще завели привычку после ужина восседать у меня на коленях и, лениво мурлыча, покусывать мои ушные раковины. В присутствии другой, более молодой, женщины Ирина поразительно расцвела, как-то округлилась, я бы сказал, по-хорошему обабилась. Куда-то улетучилась её почти стерильная правильность суждений, а в глазах появилась игривость, иногда граничащая с пороком. Она даже на время забросила свои занятия оккультными науками, найдя в нашем любовном треугольнике более достойное развлечение. В общем, в доме у меня, также, как и на фирме, царила полная идиллия, изредка нарушаемая бурными Татиными истериками, которые она устраивала мне иногда и без всякого видимого повода, но которые неизбежно купировались мягкостью и терпением Ирины. Надо сказать, что в наших с Татой размолвках Ирина всегда становилась на сторону капризного дитяти, тактично напоминая мне, что я старше и, по закону жанра, умнее.

    Так продолжалось несколько месяцев. Первый раскат грома грянул оттуда, откуда я его по недомыслию своему совсем уж не ждал. Я не потрудился выяснить, продолжает ли Тата общаться со своей семьёй, а следовало бы… Уже потом, задним числом я вспомнил о двух странных случаях. Однажды, когда я ночевал в её комнате, Тата, перед тем, как раздеться, поспешно выключила свет. Мне, как назло, вдруг что-то понадобилось на тумбочке, и я включил ночник. Тата, уже совсем голая, инстинктивно загородилась руками. Почувствовав мой немой вопрос, она покорно опустила руки, и я увидел на её левом боку расплывшееся синее с желтизной пятно. Синяк был уже давнишним, поскольку по ряду причин я несколько дней не спал с Татой. Краснея и заикаясь, она объяснила мне, что, выходя из автобуса, со всего маху грохнулась наземь, и как раз этим боком ударилась о бордюр тротуара. Потом она смущённо добавила:
    - Я не хотела тебе показывать, сладкий мой. Это ведь так некрасиво…
    Я мог только посочувствовать ей и добавил, чтобы впредь по возможности брала такси.
    У Ирины был более радикальный взгляд на подобные вещи. За завтраком я сдуру обмолвился об этом досадном происшествии. Ирина покровительственно отругала Тату за то, что та скрывала свою травму, а меня просто за компанию, и потащила её в одну из престижных московских клиник. Там Тате сделали рентген, в результате чего выяснилось, что в одном из рёбер у неё трещина. После этого визита Ирина прописала Татоше семь суток домашнего ареста, по истечении которых девочку у подъезда поджидали скромные бежевые "Жигули" десятой модели, дабы машина не очень бросалась в глаза Татиным сокурсникам.

    Однажды она прибежала домой в слезах, с расквашенной губой и в порванной местами одежде. В этот раз Тата поведала нам с Ириной, что когда она шла к машине, на неё набросился какой-то кавказец и попытался изнасиловать, но ей удалось вырваться и добежать до машины. Когда мы спросили её, заявила ли она в милицию, она сказала, что нет, поскольку там стали бы допытываться, откуда у неё машина, и, таким образом, могла всплыть правда о наших отношениях. Я осторожно заметил ей, что то, что она говорит – полный бред, поскольку машина записана на неё, а вот то, что мы будем сидеть, сложа руки, зная, что по улицам разгуливает маньяк, не есть правильно. Она отрицательно покачала головой и, уткнувшись глазами в пол, промолвила: "Это меня Господь за грехи карает!" Спустя минуту она уже билась в истерике.

    Через некоторое время, Джозеф, мне и самому едва не пришлось столкнуться с карающей дланью Господа, да простит меня Тот, настоящий, сущий на небесах, да святится имя которого, за это святотатство. Я почти сразу заприметил эту рожу. Он ошивался подле нашего офиса несколько дней, бесцельно слоняясь туда-сюда и куря сигарету за сигаретой. Но делал он это настолько непрофессионально, что заподозрить в нём кого-нибудь из "братков" просто не пришло в голову. Не обратила на него внимания и охрана, во-первых, потому что фирму "крышила" весьма солидная организация, а во-вторых, "братки" имеют ныне очень даже интеллигентный вид. Наружность же этого топтуна была донельзя неприятна. На вид ему было лет двадцать пять. Он был выше среднего роста, широк в кости, я бы даже сказал, грузноват. У нас в России парней с такой комплекцией называют "шкафами". Одет он был в потёртые джинсы, чёрную кожаную куртку с металлическими заклёпками и чёрные же узконосые ботинки, подошвы которых были так щедро подбиты металлом, что когда этот тип передвигался по улице, могло почудиться, что на тротуаре гарцует цирковая лошадь. Лоб у парня был выражен довольно слабо. Можно сказать, он отсутствовал вообще. Впечатление это усугублялось тщательно выбритой макушкой, которая переходила в мощный складчатый затылок, росший прямо из мускулистых плеч. В тени массивных надбровных дуг скрывались маленькие колючие глазки. С этой достаточно типичной уголовной внешностью несколько не вязался безвольный сладострастный рот с пухлыми губами. В лице этого парня я с самого начала узрел что-то неуловимо знакомое, но вот что именно, я смог понять лишь много времени спустя. Если подойти к его лицу с позиции скульптора, то он был потрясающе похож на Тату. Ну, понимаете, о чём я говорю… Берёшь кусок мрамора, здесь стукнул, там пообтесал, и вот, на тебе, получается нечто иное, но ведь материал-то один и тот же...

    Как я понял, он, во-первых, караулил момент, когда я выйду на улицу без охраны, и, во-вторых, когда в офисе не будет ни Ирины, ни Таты. В конце концов, такая возможность ему представилась. Я открывал дверь автомобиля, когда он подлетел ко мне сзади и рывком развернул к себе. Фигура Виталия, моего охранника, выросла у него за спиной тотчас же, но я одним движением глаз, незамеченным громилой, показал Виталию, чтобы тот пока ничего не предпринимал. Парень приблизил ко мне своё лицо и осклабился, обнажив жёлтые с гнильцой зубы:
    - Ты что, падло, думаешь, что за Татку некому заступиться?
    Он был явно под кайфом, но какое-то шестое чувство подсказывало мне, что он не то чтобы сильно сидит на игле, а просто по сути своей асоциален. Парень бесспорно обладал недюжинной физической силой и искренне полагал, что мордобой – это единственно возможный способ разрешения любых конфликтов. Вы не собаковод, Джозеф? Я тоже. Но однажды мне пришлось в одном доме листать атлас пород собак. Так вот. В характеристиках некоторых пород, особенно бойцовских, типа пит-булей, была следующая любопытная запись: "Голосом не тормозится". Про этого парня можно было сказать то же самое. Насколько я разбираюсь в людях, он обладал на редкость слабым характером, но время от времени приходил в состояние аффекта, возможно длительное, и в этом состоянии практически не знал страха.
    - Что лыбишься, гнида? - видимо, размышляя о нём, я улыбнулся своим мыслям.
    - А вам чем-то помешала моя улыбка? – всё так же, не меняя приветливого выражения лица, спросил я его, поскольку тень Виталия надёжно заслоняла меня от любых неожиданностей.
    - Долго ты ещё собираешься трахать мою сестру?
    - Сколько сочту нужным…
    Мой медоточивый голос окончательно вывел его из себя, и он сделал какое-то резкое движение, но тут за его спиной Виталий два раза коротко взмахнул руками, и парень, по-поросячьи взвизгнув, рухнул на тротуар. По асфальту, позвякивая, запрыгало лезвие ножа. Виталий коленом прижимал к земле туловище парня, одной рукой вывернув ему правую кисть так, что, казалось, она росла откуда-то прямо из локтя. Другой он прижимал к виску нападавшего дуло пистолета.
    - Не надо было так рисковать, босс, - сказал Виталий и ослабил хватку ровно настолько, чтобы жертва перестала визжать.
    Почему-то он разозлил меня этим своим замечанием.
    - Я тебе, кажется, за то такие бабки и плачу, чтобы иногда мочь расслабиться.
    Виталий понял, что произнёс нечто такое, что мне не понравилось.
    - Ну и куда его девать, босс? Сдать честь по чести в обезьянник?
    Я наклонился к Виталию и на ухо сказал, что ему следует делать. Потом добавил уже вслух:
    - О том, что случилось, из наших никому ни слова.

    Вы, наверное поймёте, Джозеф, что в тот вечер мне сильно захотелось побыть одному, подальше от семейно-гаремной идиллии, и я, не ужиная, отправился к себе в кабинет, где и остался спать, сославшись на сильную головную боль. Сейчас уж не вспомню, чья была очередь…

    История эта поимела продолжение дня через два-три, когда вернувшись из офиса, я увидел Ирину, прижимающую к груди безутешно рыдающую Тату. В принципе, я уже знал, что девочка наша имела явно повышенную склонность к пролитию слёз, поэтому не придал этому событию сколь-нибудь весомого значения. Бросив не слишком заинтересованное "Что случилось?", я собрался было уже подняться к себе в кабинет, как вдруг услышал, прерываемую протяжными "и-и-и", "а-а-а" и "у-у-у" Татину речь следующего содержания:
    - Бедного Лёшечку посади-и-или. Его наверняка надолго осу-у-удят. Он ведь такой глу-у-упый. Его подста-а-авили. Что теперь будет с бедной ма-а-амой?…
    Я был занят какими-то своими мыслями и не сразу понял, о ком идёт речь.
    - Какого Лёшечку? Кого посадят? Да перестань ты реветь и объясни всё по-человечески!
    Но по-человечески мне смогла объяснить ситуацию только Ирина.
    - Забрали Татиного брата. Его зовут Лёша. Нагрянула милиция с обыском. У него нашли весьма солидную партию наркотиков. Поскольку он уже был на заметке, ему грозит приличный срок. Но Тата утверждает, что у него отродясь столько не водилось, и не могло быть, потому что он по-крупному никогда не торговал. Его подставили.
    - Ну что ж, времена меняются. Раньше не торговал, а теперь вот стал и попался.
    Тут Татоша оторвалась от Ирины и поползла на коленях в мою сторону.
    - Сладкопотамчик, миленький, ты же умненький, ты же богатенький, спаси Лёшечку, ему нельзя в тюрьму, он там не выдержит, я знаю, он же там уже был…
    Выговорив последнее, Тата осеклась и внезапно перестала реветь.
    - Вот как?
    Она устало потёрла виски.
    - Он своему приятелю в драке проломил череп. Парня еле откачали. Мы с мамой по очереди полгода каждый день к семи часам утра в Лефортово передачи ему носили. Потом деньги собирали на взятку судье, потом искали, как дать… Срок ему условно дали. У него сейчас ещё старая судимость не снята… Спаси его, а?…
    - Да я тебе что, прокурор что ли?
    - Но ведь если мы с мамой смогли, ты ведь наверняка сможешь…
    Я немного помедлил, потом наклонился к ней, взял в ладони мокрое от слёз лицо, поцеловал в распухший нос и сказал:
    - Помнишь был такой фильм про чёрную кошку? Там главный мент говорит одну очень ценную фразу, которую тебе советую запомнить: "Вор должен сидеть в тюрьме". И точка.
    Тата отвела мои руки и безвольно опустила голову. Истерика отняла у неё все силы. Она прошептала:
    - Если с ним или с мамой что-нибудь случится, я умру.
    Поняв, что ничего здесь больше сделать не смогу, я поднялся наверх. За мной устремилась Ирина. Когда мы остались одни в кабинете, она тихо, но твёрдо произнесла:
    - Ты вытащишь парня из кутузки.
    - С какой это радости?
    - Потому что отправили его туда вы с Виталием.
    - Откуда у тебя такие сведения?
    - Свыше.
    И тут я сделал, Джозеф, глупейшую ошибку, спросив:
    - Ты что, в милицию ходила?
    Ирина спокойно подняла на меня глаза:
    - Нет, я медитировала.
    Я едва не задохнулся от ярости:
    - Да что же у меня за дурдом такой! Медитировала она… А ты знаешь, что третьего дня этот бедненький глупый Лёшечка пытался меня зарезать?
    - Нет. Этого я не знала. Но ведь к тебе не так-то просто подступиться, и потому ты жив и здоров. В конце концов, ты мог просто сообщить в милицию о нападении.
    - Чтобы потом на суде этот говнюк заявил, что защищал честь сестры? Чтобы весь свет узнал о том, какой весёлой компанией мы живём? В принципе, мне насрать, кто что будет говорить, но я не поп-звезда, чтобы делать имя на подробностях своей интимной жизни…
    - Ты – законченный эгоист. Ты думаешь только о себе. А ты, когда принимал это решение, подумал о Тате? О девочке, о женщине, которую ты якобы любишь? Ты знаешь, что такое голос крови? Что такое род? Нанося вред Татиному роду, Татиной семье, ты наносишь удар ей самой. Ты слышал, что она сказала? Она умрёт, если с ними что-то случится. И я ей верю.
    - А я нет. Послушай, Иринка, ведь он истязает её… Ты что, не понимаешь, откуда все эти синяки?
    - Всё равно ты не сможешь оторвать её от семьи…
    …Вы, наверное, знаете, Джозеф, по крайней мере из газет, что у нас в России слово "семья" почти свято…
    Заключительный аргумент Ирины был самым ошеломляющим:
    - Не утяжеляй свою карму. Не бери на себя полномочия судьи.
    Она закрыла за собой дверь и отправилась дальше утешать Тату. Моя супруга была на сто процентов уверена, что я сделаю всё так, как она сказала. А я просто подумал о том, что в глазах Виталия буду выглядеть полным идиотом, и что вытащить Лёшечку из кутузки будет стоить раза в три дороже, чем его туда засадить.

    Узнав о моём решении приложить все усилия для освобождения Лёшечки, Тата была на седьмом небе от счастья. Я теперь был не просто самым сладким, но и самым мудрым, щедрым, справедливым, благородным и милосердным Сладкопотамчиком на свете. Ирина уступила девочке несколько своих ночей, и та ласкала меня до моего умопомрачения.


    [ окончание ]





  • Ссылки


    ::